Прорастет. Причем без стыда.
И что ты будешь делать тогда:
Жить в деревне большой и страшной
Иль в пустые уйдешь города?
В городах одни кабаки,
Утопать в них тебе не с руки,
Лучше в нашей державной Волге
Пусть утопят тебя рыбаки.
А потом костер от простуд —
Глянь-ка, как осетры растут,
Бородами хватаясь за землю,
Плача весело там и тут.
Ничего, что расклад не тот,
Что знобит от разных пустот —
Погляди-ка с небес на землю:
Что там окромя нечистот?
Ладно, милая, ты не плачь,
Пей вино и грызи калач —
То ли с вишенкой, то ль с брусникой —
И потом лишь придет палач.
Он отрубит башку и тебе, и мне,
Улыбаться будет глупой луне,
Жрать горячие щи с капустой,
Думать важно: а что на дне?
И станет жизнь такою простой,
Ласковой, нежной и холостой,
И шумно вздохнут слепые ромашки,
К звездам просящиеся на постой.
Не обижайся, любимая! Мы
Только и ждем сумы да тюрьмы,
И улетает голубь с ладони
В сумерки ненаступившей зимы.
Нам бы на пляже позагорать,
Нам бы от счастья в постели орать,
А нас накрывает, таких хороших,
Ангелов-воинов светлая рать.
Счастье – оно, как осенний волк,
Иль как японский горящий шелк,
Или как ласточка в небе – не знаю,
Почему небосвод навсегда умолк.
И на том свете течет река,
И тебя, подростка, и меня, старика,
Омывая горестным лунным светом,
А вода, как наша печаль, горька.
А кому нынче весело на Руси —
Об этом, дружок, у Бога спроси.
Он ответит, тряхнув седой бородою:
– Рыбкам, по имени иваси.
А луна опять, словно степь, длинна
И кругла, как антоновка. Чья вина,
Что она, как блудница, торчит на небе,
Вспоминая прежние времена?
Ночь кругом. Поскорей бы, что ли, рассвет.
Я перечитал бы Новый завет.
А сейчас не поймешь:
Зима или лето
Грустно кивает тебе в ответ.
Мокнуть под снегом иль под дождем?
Ладно, любимая, подождем
И плоть свою, словно улитка,
Звездными иглами обожжем.
Заполыхает потом заря,
Вспыхнет грудка важного снегиря,
И только тогда мы поймем, родная,
Что все в прошедшем было не зря.
1
Бабочка двухметрового роста,
А во рту пахлава, халва.
Бабочку эту зовут непросто —
Бабочка мертвая голова.
А крыла такие, что враз достанет
Аж до Господа – и к чему тут звездный конвой,
Если она кружить над Ним станет
Своей мертвою головой?
2
Восьмистишия – они, как стрижи,
Режут этот пьяный вокзал.
Жизнь не во лжи, но поле во ржи,
Как Сэлинджер бы не сказал.
Пусть не спасешься от непогод,
Но поймешь, кто герольд, кто скальд, —
Так бы, наверное, сказал Скотт,
Разумеется, Фицджеральд.
3
Кому вершки, кому корешки —
Не вырваться из небесного плена.
Не боги ведь обжигают горшки,
Когда и земля по колено.
И нужно просто наесться всласть
Клубникою и ежевикой,
И только тогда к тебе вернется страсть,
Ставшая нежной и дикой.
4
Офелия пусть плывет
Средь лилий и средь кубышек.
Ее ведь не смерть зовет,
А нежности горькой излишек.
Но что пред жизнью дрожать —
Жизни смешна гримаса.
Ей надо было б рожать,
Но не от Гамлета, от Фортинбраса.
5
Это что за напасть —
Хоть плачь в ночи, хоть хрипи, да
Страсть никому не украсть
Ни у Софокла, ни у Еврипида.
Все уходит на дно —
И Электра, и рыба любая.
Остается только одно —
Любовь, как всегда, слепая.
6
Ночь то заплачет, то замолчит
В клетке своей шелестящей.
Зверь улыбается и рычит —
Страшный зверь, настоящий.
Ангелы ходят да под окном,
Хорошо так ходят, без фальши.
А думается только лишь об одном —
Как бы сбежать подальше.
7
Не читай эту жизнь с листа,
Клубника лесная тебя похоронит,
А потом, ты знаешь, никто не тронет
Ни ее, ни твои уста.
А что жизнь твоя оказалась пуста,
В том не повинны ни зло, ни добро. Нет,
Вспомни-ка лучше, дружок, Христа —
Он один голову свою на твою грудь уронит.
Читать дальше