Слово – тает, и – стекает
обжигающая лава
в грудь, и там – не замолкает.
За водой, и льдом, и па́ром —
настроение – по кочкам —
перегаром и пожаром…
Время сыпется песочком,
бьётся сердце – жаждет бури,
и – боится осложнений:
наследить в литературе —
вот – одно из наслаждений.
За добро – двумя руками,
за мечту – зубами – можно!
Пусть одарят синяками —
очевидно и подкожно —
кочки, ямы и канавы…
Путь смертей и возрождений —
вожделение приправы —
штормовых предупреждений.
Когда закончится тетрадь —
наступит время перечёта.
– Строфу добавить? Нет. Убрать.
Успеть исправить недочёты!
Я изменю порядок слов,
расставлю верные акценты.
Я безрассудочно суров
в себяразборные моменты.
Что мне даёт наитий вязь?
Что дарит новая страница?
Я жить хочу, собой гордясь,
да чтоб семья могла гордиться…
Я жить хочу. Среди своих.
Не пластилиновых, не твёрдых.
В борьбе с собой за каждый стих,
за каждый день в живых аккордах.
Сколько выдержит сердце вбитых гвоздей?
Ведь оно – не кирпичной кладки!
Пополняя ряды новых «лишних людей»,
я пытаюсь найти отгадки.
Сколько мир породил одиноких певцов,
без суда второпях осуждённых?
Сколько было задушено новых стихов,
в голове незаконно рождённых?
Сколько нужно искать дорогое тепло,
убегать от проклятой метели?
Сколько можно кричать, отвечая на зло,
сотый раз натыкаясь на мели?
Сколько спрятано будет великих идей
на последней странице тетрадки?
Уходя из рядов новых «лишних людей»,
я пытаюсь найти отгадки.
Ты чья, Луна? Романтики дарили
тебя так много раз на счёт «два, три».
Любитель погулять по лунной пыли
в безмолвии рождает выстрел, вой.
Ты видишь, как тебя на части делит
земной делец, гниющий изнутри.
Он рвёт тебя, идиотично верит
здесь, на Земле, что Он владелец твой.
Ты, словно тортик, между господами
разделена, распродана, увы…
Не так давно усеяна следами
людскими, но осталась холодна.
Теперь, тебя, бедняжка, растоптали
те, кто не прыгнет выше головы,
кто о земном мечтает пьедестале,
не спрашивая вслух: «Ты чья, Луна?»
Уставший от бо́ли и гру́сти,
романтик под плинтус залез:
он думал – немного отпустит,
но только прибавился вес,
и – смятый, как брошенный фантик,
он чувствует топот копыт.
Он – о́чень уставший романтик,
нормально не ест и не спит.
Он стонет – почти музыкально,
но – вдруг – на странице ВэКа:
– Ну, как поживаешь?
– «Нормально».
– Понятно.
Общение – фундаментально,
как факт – социальная херь.
Да что это значит – «нормально»?
Ответ – указатель на дверь…
Кака́я неле́пая фо́рма —
в ней – ясной конкретики – ноль!
– Но что для тебя эта «норма»?
– Стабильность – депрессия, боль…
Случается, маниакально
ты хочешь сорваться на крик,
сказать: «ни черта́ не нормально!»,
но пишешь: «нормально, старик».
Тут надо рубить – радикально:
доверить свой внутренний вой —
что – было, по правде, «нормально»,
но что-то стряслось с головой.
Теперь – всё вокруг – инфернально,
и люди – назойливый спам,
и – чтобы случилось «нормально»,
глотается феназепам.
На коврике, в комнате спальной
романтик – лежит, как бревно,
мечтая о жизни нормальной,
ему – это, правда, смешно…
Клеватель подножного корма,
винясь – за наружную голь,
как будто чирикает: «норма —
тоска, одиночество, боль…»
На крышке – красуется бантик,
и надпись – не вычеркнет шторм —
на камне: Привет, я – Романтик!
Мне – норм.
Однако – однокоренные
во рту слипаются слова:
кругом – большие и больные
искрят созвучья естества.
Читать дальше