Дмитрий Пригов - Монады

Что тут можно сказать?

Лишь слабым и, может быть, никому не нужным оправданием может послужить мне печальная, постыдная и беспросветная история моей юности и детства. Вернее, детства, отрочества, ранней и поздней юности. Хотя что они могут объяснить и оправдать?!

Я понимаю, что это не может послужить никаким оправданием, извинением или чем-либо подобным! Но человеческое существо! Знаете ли вы человеческое существо?! Нет, вы не знаете человеческого существа во всех его непотребствах! да вам и не надо этого знать! вам, вашим слабым, молодым, слишком изнеженным нынешней расслабляющей жизнью душам не вынести этого! Оставьте это нам! Мне! Уж я как-нибудь осилю за вас эту грязную, мучительную и порой просто непереносимую работу! О, я, которого вы здесь судите и презираете, покажется еще цветочком, ангелом! Вот, скажем, если взять этого на Некр… хотя нет, вы его как раз обожаете, или этого на Руб… нет, нет, тоже не назовем фамилии. Вы его тоже, тоже обожаете. Тогда никого не будем брать-называть. Оставим все как есть, просто в си-драйв нашей памяти положим эту небольшую информацию – они уже даже несколько попривскакивают со своих мест судей и присяжных заседателей. Но я уже не обращаю на них никакого внимания и впредь не буду! Что они мне! Тьфу они мне! Правда, в определенном узком смысле.

Но человеческое существо и на самом немыслимом дне падения все-таки чувствует потребность обнаружить в себе хоть малейшие ростки, вернее, не ростки даже, а остатные пересохшие, но все-таки хотя бы бывшие, оставившие по себе слабую тень воспоминания, корешки добра и возможность, пускай и иллюзорную, иллюзорного же спасения. И вы не можете отказать ему в этом! Просто не можете! Хотя, конечно, вы все можете! Вы все можете! Вы и убить можете. А что, очень даже просто можете! Вам это ничего не стоит! Вы, жестоковыйные!

Я знаю и знавал вам подобных. Вот хотя бы все в той же показательной и удивительной истории, которую я вам начал уже рассказывать. Когда официант отошел, я стал осматриваться кругом. Зал был пуст. Я бы сам по себе никогда бы не забрался в это чудовищно дорогое, даже по масштабам весьма вместительных карманов некоторых моих соотечественников, место. Я был приглашен. Я и пришел. История весьма странная и нудная. На одной выставке ко мне подошел некий толстый черный, лохмато-бородатый человек, но в достаточно приличном, исключительно дорогом костюме.

– Вы меня, наверное, не помните? -

– Я, я… – я всматривался в густое заросшее звериное лицо и не мог ничего припомнить. Я вообще-то обладаю неимоверно бессмысленной памятью. Вернее, даже не памятью, а провалом таковой. В общественных местах я с ужасом шепчу первому попавшемуся, но точно мной идентифицируемому соседу:

– Кто это со мной сейчас поздоровался со мной?

– Этот что ли? – он долго смотрит ему вслед. – Не знаю, – и отворачивается.

– Не узнаете?

– Ну, почему не узнаю?

– Не узнаете, не узнаете, – усмехается он, но без всяких там комплексов, а как человек уверенный, знающий себе цену и понимающий, что от нынешнего момента забыть его будет невозможно и даже катастрофично для попытавшегося бы это. – А припоминаете ли Звенигород, 1954 год, посад…

– Гоооосподи! – взвываю я – Андрей! – и уже по-новому оглядываю его. Высокий, солидный, ботинки блестят, из кармана торчит мобильный телефон. Чуть в стороне замечаю стоящих упомянутых двух молодых плотных прилично одетых мужчина, как бы безразлично поглядывающих на нас. Андрей оборачивается на них, потом снова обращается ко мне:

– А ты…ой, извините, вас теперь Дмитрием Александровичем кличут, – говорит он со смешком, столь характерным для всех нынешних молодых, для которых нет ничего святого. Вот, вот и говорю:

– А что для вас есть святое?

– Для нас?

– Да, да, для вас. Для вас. Что тут переспрашивать да делать удивленные лица – ничего святого нет! А для нас было! Много чего было. Мы даже когда преступали его, знали что переступаем и через что переступаем. Что преступаем. И я знал. И преступал. Но преступал с внутренним ужасом и содроганием. Но преступал – значит, была во мне некая сила преступить. Сила и решимость Да вам этого не понять.

– А вы, вас ведь Дмитрием Александровичем кличут. Вы ведь знаменит нынче? Не так ли? – опять с подъебкой. – Я читал. Давайте, издадим что-нибудь.

– Издадим? – я с большим вниманием вглядываюсь и с трудом вычитываю из черного волосатого лица черты маленького, даже малюсенького в те годы друга моего детства. – Ну, можно обсудить.