Стефания Данилова - Неудержимолость

Ты составляешь здравые мысли и предложения,
смысл их мне открывается только при взгляде
издали.
Этот случайный текст – просто переложение
старого фолианта в книге, недавно изданной.

Сердце проходит молча длительную випассану [9],
пасмурный Петербург смутно похож на Индию.
Слишком его слова были огнеопасные,
чтобы бросать их в воздух бомбами по наитию.

Сердце молчит, скрывая голос переродившийся.
Будто бы сам Мидас его обращает в золото.

Я вместе с ним молчу. Тише, прошу вас, тише все.
Это не так-то просто – стать стариками смолоду.

В сердце поломка планки.
Кончится медитация
через одну минуту, тридцать секунд… Прощение.
Я доезжаю до вечнозелёной станции
и открываю дверь
знакомого
помещения.

Тысяча лет расплачется санкт-петербургским дождиком
в тысячу лиц, что вспомнятся, о тысяче дел несделанных.

Я бы хотела стать глухонемым художником.

И оставлять листы, как моё сердце,
белыми.

Здесь шумно так, что я себя не слышу.
Мне нужно в небо взмыть, нырнуть под лёд,
уйти кошачьей поступью по крыше,
которая готовится на взлёт.
Сознание выходит за пределы
и нить луча протягивает мне.
Я выхожу из собственного тела
и говорю на полной тишине,
что, будучи праязыка древнее,
на все вопросы даст один ответ.
Я каменею и деревенею
и отражаю водной гладью свет.
И, чтоб понять взволнованное море,
я превращаюсь в ракушку на дне,
транслируя поток его историй
на самой чистой в мире тишине.
И, чтоб понять другого человека,
я вслушиваюсь в сердца рваный ритм
и всматриваюсь в заспанное веко,
и я не слышу, что он говорит.
И, чтоб понять все то, что не под силу
казалось бы, понять в мои года,
я превращаюсь в абсолютный синий
цвет глаз и остаюсь в нем навсегда.
Я – в тихом океане тихий остров,
бархан в пустыне, мерзлота тайги,
я никогда не чувствовал так остро,
как по воде расходятся круги.
Сознание обратно возвратится
ко мне, песками времени пыля,
и сделанные из бумаги птицы
усядутся на шляпные поля.
Я искренне желаю тем, кому вдруг
мои слова покажутся смешны,
узнать однажды, как же это мудро —
придумать эквалайзер тишины.
Пусть тишина из моды вышла ныне,
и делаются громче голоса!
Привет, дела. Вы больше не страшны мне.
Я с вами разберусь за полчаса.

Это будет зал с большими окнами.
Непременно с видом на Неву.
Выйдя из прокуренного кокона,
Я на сцене этой оживу.

В зале будут вешние и летние,
зимние, осенние и Вы.
Я спою для Вас, двадцатилетняя,
песню трехсотлетней синевы.

Я спою без голоса, без музыки.
Избегая чтения с листа.
И слова мои простые, русские
все расскажут, что могло бы стать

легче, переливчатей, красивее,
чем оно на самом деле есть.
Серое на самом деле синее,
платье цвета “мне сегодня шесть”.

Мне отныне вечно в этот свет расти,
Не познать начала и конца.
Благородной маленькою серостью —
цвет волны, костюма и свинца!

И никто не вызнает ни имени,
ни откуда Вы вообще взялись…
Я прочту Вам текст не про “люби меня”,
сор ведь не несут из-за кулис.

А о чём стихи, совсем не важно, ведь
я могу и так слова ронять.

Это будет зал с глазами Вашими.
Непременно с видом на меня.

А что, если ты видишь меня не мной,
если мой голос в ушах у тебя – иной,
если глаза твои подернуты пеленой
и видят меня иначе, совсем иначе.
Ты говоришь: научись обходиться без параной.
Я, какой меня видишь ты, ничего не значит.
Я, какой себя вижу я, стоит за твоей спиной.

Я, какой меня видишь ты, гостья твоих покоев.
Я, какой себя вижу я, всегда хранит твой покой.
В моих глазах ты представляешь нечто такое,
что не объять ни повестью, ни рукой.
Ты, каким тебя вижу я, многовековое
древо жизни, растущее над рекой. Над моей рекой.
Ты, каким себя видишь ты, плывешь по ней на каноэ,
не зная, что я жива, как никто другой.

Я, какой меня видишь ты, мягкий шелк на ощупь,
артхаусный фильм длиной в полтора часа.
Я, какой себя вижу я,
не сложней, не проще,
я творю обыкновенные чудеса.