О, пусть кругом ревут и стонут бури,
Но там в глубоких недрах сердца, где-то
Есть уголок немеркнущей лазури.
Одна в груди — божественная сила,
Одна скала — на разъяренном море,
Над ней не властны — ни земное горе,
Ни рок, ни смерть, ни боги, ни светила.
Та сила — долг. Найди же в нем опору,
И светлой мыслью победив природу,
Стихий безумных, бешеному спору
Противоставь разумную свободу.
Клотальдо
между ст. 12 и От лицемерья и порока
13 последнего Его, как чистую лилею, возращу.
монолога Ему, чтоб превозмочь несправедливость рока,
Клотальдо Всю нежность, всю любовь и силы посвящу.
(«Дай сына Я стар и одинок, из душного чертога —
мне…») Из града пыльного давно меня влечет
Туда, туда под звездный небосвод,
В пустыни вечные, где слышен голос Бога
И я мечтал уже давно,
Ужель спасти мне не дано
От нашей лжи людской, от гибели позорной,
В оковах пошлости тлетворной
Одно хоть сердце юное, одно.
И снова дать ему блаженное незнанье,
Пред вольной птицей клетку отворить.
Лети, лети в лазурь свободное созданье!
Святым его святой природе возвратить,
вм. Мой царь, на склоне лет Клотальдо не обманет:
последнего Он не погубит сына твоего,
ст., там же Он друга старого любить не перестанет,
Доверь младенца мне, молю, отдай его,
Спаси народ, спаси себя!..
Окончание первой сцены
Базилио
после Идем же, милый друг, с какою сладкой мукой
последнего Подкрадусь я, как вор, к ребенку моему
ст. Не бойся, я будить не стану и к нему
в последней Тихонько подойду — ни жалобы, ни звука.
реплике Базилио Я только посмотрю и только, пред разлукой,
(«Ты прав…») К шелковым пеленам уста мои прижму…
Родимый мой, прости, прости навек, мой милый…
Клотальдо, тяжко мне… О Боже, дай мне силы!..
Шут
(один на полутемной сцене)
Король младенца губит сам.
Он мнит себя судьбой гонимым,
И глупым бредням и мечтам
Он сыном жертвует любимым.
Себе мы горе создаем
И сны, и призраки пустые,
Мы древней мудростью зовем
Предубежденья вековые.
В колодце, в черной глубине,
Мы видим, влагой отраженный,
Свой образ собственный на дне:
Так ум наш робкий и смущенный,
Склонясь пред мертвой пустотой,
Во мраке вечности немой
Свое лишь видит отраженье
И суеверно чтит его,
Как высший ум и божество,
Как волю звезд и Проведенье.
Дохни лишь разумом на них —
И сон исчез неуловимый,
И нет уж призраков ночных,
И воли звезд неодолимой.
Но люди-трусы не поймут
Могучей силы отрицанья:
Я одинок, философ-шут,
Но в тайне полон состраданья.
В насмешках теплится любовь;
Мне жалко их: предвижу вновь
Борьбу, ненужные мученья,
Бесцельно льющуюся кровь
За тень мечты, за сновиденье.
Но жалость робкая моя
Бессильна… Если б молвил я:
«Стыдитесь верить предрассудку!»
Они бы распяли меня,
Иль мудрость приняли за шутку.
(Занавес).
Вторая картина
Скалы, покрытые лесом
Клотальдо
между ст. 35
и 36 первого Довольно грез, пора готовить ужин,
монолога С охоты Сильвио придет голодный.
Клотальдо Тому, кто с волею природы дружен,
(«Уж вечереет…») Тому, кто без рабов живет свободный,
Котел с похлебкой так же мил и нужен,
Как вешние пленительные розы,
Как золотые девственные грезы.
С тех пор, как мы работниками стали
Ни для каких красот земли и неба,
Ни для какой возвышенной печали —
Забыть нельзя кусок насущный хлеба.
От гордости навек мы отрешились,
И наравне с растеньями, зверями,
С несметными живыми существами
Закону общей жизни покорились.
И вот мы счастливы, и сам собою
Решился вдруг, так просто, без мученья,
Вопрос о жизни; если же порою
Смущают душу старые сомненья
И прежняя тоска меня тревожит, —
Работать я иду, и никакие
Вопросы, думы, страсти роковые —
Труду ничто противится не может.
после последнего И колючки в гриве львиной
ст. в том же От терновника вплелись,
монологе И с косматою щетиной
Кудри черные слились.
Облик мужествен и грозен,
Взор величествен и строг,
Весь, как юный полубог,
Он могуч — и грациозен.
Не прекрасней ли одежд
Эти мускулы стальные,
Эта тень стыдливых вежд,
Члены бодрые нагие,
Крови юношеский жар,
Кожи бронзовый загар.
Вот оно — дитя природы, —
Посмотрите на него:
Это — жизни и свободы,
Читать дальше