Марина Хлебникова - Проверка слуха

Раскрасив чёрно-белое кино,
Вполне законно жаждать гонорара.
Не за металл бессмертного Гуно,
Но если без юродства, то не даром.

Работали, копили барахло,
Стирали в пыль, творили изваянья…
Поэтам в этом веке не везло,
Как, впрочем, и в иных: на подаянье

Рассчитывать непросто — нищий люд
Плодится безнадзорно и без лени.
На каждого поэта — сто малют,
На каждого пророка — сто каменьев.
Попробуй-ка, покуда не собьют,
Во всех полутонах найти знаменья!..

Во всех полутонах найти знаменья
И выследить тропу добра и зла —
Пора гаданья и столоверченья:
Каббала — звёзды — магия числа…

Ах, этот час разъезда с карнавала!
Последний тур по улицам глухим!
Все маски смяты… публика устала…
И возглашают утро петухи…

Шут с Королём прощается без лести,
«Достоинство» слетает с Домино,
И Дама Пик зевок невольный крестит,
И что-то там сияет над страной…
Нам повезло — всё это видеть вместе,
И оценить, как старое вино.

И оценить, как старое вино,
Иронию тщеты и зоркость Босха —
Не зрелостью суждений скудных, но
Всей робостью вкусившего подростка.

Он верит в наказанье за грехи,
Но хмель тысячелетнего напитка
Уже в крови. Сосуду быть сухим!
Коль взялся — пей! Не пить — пустая пытка.

Так женщина, способная пленять,
Не держит впрок завидного уменья…
Сосуд хорош — и не на что пенять,
Лишь разгадай в шараде сотворенья,
Как удается в нём соединять
И серы вкус и ангельское пенье?..

И серы вкус, и ангельское пенье
В волшебном горле мальчика из хора…
Он третий справа — странное растенье —
Тщедушный отпрыск «барышни» и вора.

Что дали гениальному уроду
Ночная моль и сумеречный бражник?
«Причудливо тасуется колода», —
Сказал один острожник. Или стражник.

Ах, всё равно! Не встреченный — так встречный!
Цепь тянется, к звену куют звено…
В Молочный Путь — Молчальный — или Млечный —
Готовясь, надо помнить об одном:
Открыть все окна — выдуть пыль беспечно —
И не забыть добытое Руно.

«И не забыть: добытое Руно,
Китайский веер, зонтики для дачи,
Пять пар чулок, льняное полотно
И что-нибудь такое — от Версаче…»

Шпаргалка для мужей. О, древний грек!
Ты волен был в пределах Ойкумены,
А ведь ворчал: «Какой развратный век!
В портах жульё! Нигде нет честной мены!»

Какое там столетье на дворе —
Не выяснишь по вечным изреченьям.
Пусть многое рассеется в дыре
Немерянной, но чуждое забвенья
Останется, как муха в янтаре,
В навечно остановленном мгновеньи.

В навечно остановленном мгновеньи
Покой и буря равно безопасны:
Любовь без боли, горе без мученья
ОСТРАНЕНЫ — и выглядят прекрасно.

Жизнь отгорчила — к чёрту огорченья!
Чернила на исходе… ночь на сломе…
И что б не петь о месяца свеченьи?
О пастушках и лютиках в соломе?

Нет! Хочется поумничать в предмете
Поэзии: «Мол, в звуке бубенца
Есть тайных смысл!..» Но знают даже дети,
Что не природа — заданность скопца
Виновна в том, что все на этом свете
Венки сонетов пишутся с конца!

Венки сонетов пишутся с конца:
В конце концов, классическая строчка
«Лицом к лицу — не увидать лица»
Вернее всех вопросов и отточий
Всего пять лет осталось домотать,
И можно подводить итоги веку:
Освистанное впредь не освистать,
Возвышенному дать слегка поблекнуть,
Раскрасив чёрно-белое кино,
Во всех полутонах найти знаменья,
И оценить, как старое вино,
И серы вкус, и ангельское пенье,
И не забыть добытое Руно
В навечно остановленном мгновеньи.

В ночь, как в плащ усталый путник,
Завернулся город — кокон…
Свет фонарный ломкий, чуткий
Лёгким бликом лег на окна…

Дня ушедшего пружина
В недомолвках и причинах,
Лица, лики и личины —
В зазеркальях, в заоконьях —
Вне закона и в законе…

Город — кокон дремлет чинно,
Что ж не спится мне, личинке?..

Белый лист чист и гол,
Гол и чист белый стол.
Белый свет стар и сед,
Видел все белый свет.
Видел все белый лист —
Чист бывал и нечист,
Молчалив и речист —
Все стерпел белый лист.
Видел Ветхий Завет,
Видел кляуз букет,
Вязь бухгалтерских смет
И Шекспира сонет…
Тянет ноту кларнет,
А ответа все нет:
Мне садится за стол?
Он пока чист и гол
Что вписать в белый лист?
Он пока гол и чист…