Марина Хлебникова - Проверка слуха

Нас время построило, как старшина:
налево смотрю — грудь второго видна.
А годы несутся, всё ближе ко мне
правофланговые.

Нас время сдвигает, как косточки счёт,
и будет мгновенье — застынет плечо,
открытое справа последним ветрам,
незащищённое.

Всё просто и вечно, как свет среди дня…
И слева уже подросла малышня,
и плечиком острым сдвигает меня
в правофланговые.

Мне казалось, скажи ты: «Замри!» —
я замру.
Мне казалось, скажи ты: «Умри!» —
я умру.
А сегодня стою на ветру
и занудно, как ветхий гуру,
говорю, говорю, говорю…
Говорю, что уже не умру,
не приду, не уйду, не замру —
так беспечно в свободном миру
я играю в свободу — игру…
Но туман в рукава поутру
заползет, и озноб по нутру
пробежит, как похмелье в пиру

…Я тебе ещё много навру,
ты скажи мне: «Замри!» —
я замру…

Прошло семь лет,
а может быть, семь бед,
а может, семь весёлых каруселей
мимо тебя галопом пролетели,
а может, семь дождей и семь метелей
семь раз успели замести мой след…
А может, не случилось ничего?
А может быть, по капельке всего…
Что до того?
Теперь мне дела нет…

В темной роще кукушка
мне года ворожит,
привирает болтушка, —
столько мне не прожить!
Столько мне и не надо!
Столько мне не поднять!
Поживу, сколько в радость,
чтоб самой не устать,
чтоб друзья не устали,
чтоб остались враги,
чтоб своими глазами
видеть, как в бочаги
по весеннему лесу
утекает зима,
чтобы там, а не в кресле
день последний сломать,
как сургуч на конверте,
где отмечен мой срок,
и водой, а не смертью
ускользнуть в ручеёк…

Я люблю неспешные поездки,
чай вагонный с угольным дымком.
Прадед мой, служивший на «железке»,
с этим вкусом тоже был знаком.

Я люблю глухие полустанки,
где старушки — тихий наш закат —
с молоком в холодной скользкой банке
к поезду поспешно семенят.

Я люблю, когда молчат соседи,
и стаканы, тонко дребезжа,
повторяют: «Едем… едем… едем…» —
по «железке» — лезвию ножа…

Япония, манишь ты неспроста:
как скрытая вуалью красота,
как чья-то тень манит из-за угла,
как женщина, что так и не пришла,
как прерванный в начале разговор,
как эдельвейс — хранитель тайны гор,
как тайнопись древнейшего листа —
Япония, манишь ты неспроста…

Бытует легенда о том, как седой каллиграф
на улице знойной, приличья и нравы поправ,
на белом халате японки свой знак начертил —
знак вечной дороги бессмертных небесных светил.

Рассеянность гения сделала белый халат
не просто халатом — ценнее он стал во сто крат,
отдельною жизнью зажил — своим счастьем, тоской,
как всё, что согрето искусной и умной рукой…

Так краток, пределен и так удивительно прост
наш путь от рожденья до смерти, от солнца до звёзд…
И счастье немногим — прошедшим сквозь вечный покой
твореньем бессмертным, а может быть, просто
строкой!

Вы, забежав вперед, не стали ближе!..
Я улыбнулась?.. Вы тут не при чём!..
Пустой вопрос: «Когда я вас увижу?»
лишь краем оцарапал мне плечо.

Но отдавая дань словесной моде,
отвечу не всерьёз и не шутя:
— А это, друг ненужный, по погоде!
Увидимся на краешке дождя!..

…Лукавит дождик — ласковая сводня,
на мокрые полоски делит сквер…
Что это значит? Встретимся сегодня?
А может, после дождика в четверг!..

С рожденья бесхозные псы,
на свалках царящие вольно,
нет лужи — полижут росы
и малостью этой довольны.
Хозяина нет — не беда,
любому хвостом повиляют.
Нет друга — не будет вреда,
ведь кто не имел — не теряет.
Такого хоть Шарик, хоть Рекс
окликни — несётся покорно…
Ах, этот помоечный плебс,
взращённый в почтении к корму!
Но ближе мне в тысячу раз
не те, что ветшают в безболье,
а те, что за ласку на час
на лапы давить не позволят,
что верно хранят имена,
пройдя сквозь фавор и измену,
и стойко — во все времена —
не ищут хозяевам смену.
Их можно поймать, привязать,
заставить взбеситься со скуки,
но их не заставишь лизать
чужие, случайные руки…