Марина Хлебникова - Проверка слуха

Ах, если б быть в своем уме —
но это мне не угрожает!..
Гуд бай! — всем тем, кто добежали.
Привет! — всем тем, что не сумел…

Замшевый зайчик, косивший глазами на Запад,
всё позади — ты упрыгал на звук и на запах.
Без тормозов — в обживанье заморских законов:
зомби на зомби, а, в общем-то, зона на зону…
Замшевый зайчик, прижухший в степях Аризоны,
ради грядущих зайчат — по квартиркам казённым,
в бледных речах не сумевший уйти от акцента,
я на тебя не поставлю ни гривны, ни цента,
ты у меня не займешь навсегда — до получки…
God же с тобой! Там, и правда, сытней и получше…
Бог же со мной! — несошедшей с привычного круга…
Где ты, мой зайчик? Давнишняя, в общем, подруга.

Когда-нибудь, сорвав звезду с небес,
светившую беспечно и послушно,
придет сознанье — скучно стало
без,
но ведь и с нею тоже было скучно.

Срыванье звезд — пленительный процесс,
как миг любви — стремительный и душный,
когда б не знать, что скучно будет
без,
как, впрочем, и дотоле было скучно.

Если дело «табак», то вирджинский, —
нынче кейсом зовется сума.
Объясните мне, Вацлав Нижинский,
отчего вы сходили с ума?
Отчего в ароматном Париже,
где летели на «бис» антраша,
становились чем дальше, тем ближе,
и от тела бежала душа?
Отчего эту Мекку и муку,
этот бред, где не сыщешь концов,
не сморгнули, и пулю–разлуку
кротко приняли прямо в лицо?
Объясните!.. А впрочем, не срочно…
…Тень Петрушки в сплетеньи тенет…
Есть вирджинский табак — это точно.
А Парижа с Вирджинией нет.

Если б я была солдатом,
то, наверно, пехотинцем,
потому что в этой жизни
я, конечно, пешеход.
Я хожу за тем и этим,
на работу и с работы,
в магазины и химчистку,
и в субботу на пленэр.
Если б я была артистом,
то, наверно, акробатом,
потому что в этой жизни
так приходится скакать!
Я скачу за тем и этим,
на работу и с работы,
в магазины и химчистку,
и в субботу на пленэр.
Там, на фоне разнотравья
я рисую акробата,
акробата в желтых блёстках
с серой скаткой на плече.
У него в руках лопатка,
он способен окопаться,
где угодно за секунду,
если знает, что дают.
Я вернусь домой с пленэра,
газ зажгу, поставлю чайник,
и свое произведенье
к стенке кнопкой прикреплю.
Сын заметит:
«Этот клоун
на тебя похож, ей–богу!»
Ну, конечно, это клоун!
Вот, что значит — детский взгляд!

Гуляка, задира и мот,
любовник отважный!
Фамилия — Рен. Имя — Клод.
Профессия — бражник.

Насмешник, сжимающий рот
и дамское сердце!
Фамилия — Рен. Имя — Клод.
Профессия — герцог.

Сбивающий цепи с ворот,
где пуля — привратник.
Фамилия — Рен. Имя — Клод.
Профессия — ратник.

Надёжный, как каменный свод,
для жаждущей скрыться.
Фамилия — Рен. Имя — Клод.
Профессия — рыцарь.

Фантазии сахарный плод —
мой спутник счастливый!
Фамилия — Рен. Имя — Клод.
Профессия… слива!

Как вино дорогое
тяну этот голос по капле,
закрываю глаза
и считаю на слух обертоны…

Крыша едет, подруга?
Твой милый — унылая цапля!
И скрипит, как мембрана
разбитого вдрызг телефона!

Как апрельское солнце
мне эта улыбка приятна,
и глаза его цвета тумана
над утренним морем…

Не улыбка — оскал.
Не глаза, а свинцовые пятна.
Ты совсем одурела,
как рабби, молящийся Торе!

Я его позову…

Позови, не покажется мало…

Я его попрошу,
чтобы просто он мне улыбнулся…

Нет, я просто рехнусь!
Видел дур, но таких — не бывало!..

Ты заткнешься, мерзавец?!!

И внутренний голос заткнулся.

Из имени нерусского судьба
вытягивает нитки…
…Галльским утром
кричит ле кок. Провинция Бордо
готовится к подвязке винограда…
Пейзанки хороши. И юный граф,
желая сам участвовать в работах,
наводит свой рассеянный лорнет
на стройный ряд хорошеньких лодыжек.
Девицы, не смущаясь, строят глазки,
поддергивают юбочки…
И граф,
уже лорнет от глаз не отнимая,
проходит по рядам…

Но через год!..
У графа — сын. Но лишь наполовину.
Графин без ручки, полуграфский отпрыск!
Не надо подносить его к лицу —
граф видит всё в лорнет! Малыш… приятен
и, видно, будет боек… Вот забота!
Пусть подрастёт. А дальше — в пансион.
Учёба у отцов–иезуитов и — с глаз долой!
Подальше от лорнета!..

«Мон шер! Вам скоро минет двадцать лет!
Вы служите в Париже, но убого,
бесперспективно — я бы так сказал!..
Тут ваша мать — мон дьё! — опять просила
немного вами поруководить.
Я думал целый час — а что, как если
попробовать устроиться в России?
Хоть гувернёром?.. В этом что-то есть!
Москва, не скрою, хуже, чем Париж,
но лучше, говорят, чем Гонолулу.
Вот деньги на проезд. Вот письма к другу.
А вот совет: оставьте этот вздор,
который именуется стихами!
Займитесь делом и… Пора, прощайте!»

«Мой милый друг! Я вас весьма ценю!
Мальчишки так болтают по-французски,
что хоть куда! Пора кончать уроки…
А жаль, мы к вам привыкли…
Но сознайтесь,
в именьи нашем вы слегка скучали?..»
«Ах, что вы, ваша милость, разве можно?..» —
и неотрывно смотрит он в лорнет
на стройные лодыжки поселянок,
мелькающие в яблочном саду…
Девчонки, не смущаясь, строят глазки,
поддергивают юбочки, а он…

Ах, Боже мой! Поэмка без конца!..
…Москва шумит за окнами, а где-то
шумит Париж… а ты слагаешь вирши,
похмельною склоняясь головой
на треснувший лорнет —
наследство предка…