Вероника Долина - Цветной бульвар

Вот бабушка приехала с Урала…
Чего она там делала, скажи?
Ходила по грибы?
Белье стирала?
Жила-то хоть, надеюсь, не по лжи?

Да, бабушка, без дедушки на пару…
Не столь плечиста,
Не широк мосол…
А все же мучит, тискает гитару,
Как гость желанный,
Музыки посол…

Что бабушка читала по дороге?
Урал дымился,
Грохала судьба.
Теллурию читала…
Босы ноги…
Всем самолетом пела
Голытьба.

Друзья мои – по свету
и по мгле,
По грустной жизни этой
На земле…
Я в среду жду вас всех, 27-го
там в Глухаре,
Как тихий угль в золе…
Среди московских визгов,
Хрипов, лаев —
Стихи свои расскажет
Николаев,
Печальный, безнадежный и густой —
Как слепок нашей жизни непростой.
Не гипсовый, не бронзовый
Покуда.
Не каменный… а то бы вовсе худо —
Совсем, совсем не каменный поэт.
Прошу явиться всех.
Большой привет.

…не те, что веселятся в темноте, —
А те, что никогда не веселятся.
Вот именно, что ЭТИ, а не те.
Умеют на земле определяться.

Так бровь печально может изогнуть —
Как кое-кто не может и мизинец.
Умеет день и ночь перевернуть,
И Вену разменять:
Венеций, Винниц…

А может и похлеще,
Побойчей.
Жонглирует направо и налево.
И семисвечник, мать семи свечей —
Ему не канделябр, а королева.

Он только соло.
Никаким хорам
Не станет доверять ночное слово.
И небольшой, едва заметный шрам —
На лбу змеится,
Будто у живого.

В Москве, конечно, первый снег.
Но каждый милый человек —
А не задушенный сухарь —
Сегодня топает в Глухарь…
К стихам поближе, к очагу…
Все на Цветной. Хочу-могу.

По лужам или по снежку —
Я прилечу, пища – ку-ку!..
Невелики мои права,
Да и частенько голова
Так безнадежно кружится…
И что снежок, что лужица —
Мне опасаться нечего:
Люблю любое метео.

Нисколько она не одна,
Вот с этой вот шеею птичьей.
Ну, нитка от веретена.
Иголка. И этот обычай

Руками все время вертеть.
Так мелко, по швейному туго.
Себе ничего не хотеть,
А все – для детей и мил-друга.

И строчки, хоть эти, хоть те.
Вечерняя, в столбик, записка.
И меленькое декольте —
Не бабушка, не гимназистка.

Когда за плечами Херсон,
Сургучная тяжесть перчатки,
Зачем еще прочих персон
Не льстящие нам отпечатки?

Так бабку увидят внучки.
Свежа и почти без изъянов.
Скорее напялим очки.
Прости меня, брат Аверьянов.

Я – старинный госпитальер.
Ну и кто в моей госпитальне?
Молодежь нельзя, например,
Мне доверить для воспитанья.

Правда, простыни так свежи,
И бинты, как пух, белоснежны.
Хирургические ножи
Ослепительно неизбежны…

Рыцарь ранен, смертельно желт,
И страдает от сильной жажды.
Все багровее горизонт,
Будто он из прибрежной яшмы.

Но когда мне свезут детей —
В годы голода или ссылки,
Я не стану ждать новостей.
Они тут, во лбу и затылке.

Пропустила первое декабря.
Проспала, прохныкала. Зря, зря, зря…
Пусть оно недорого,
как минтай…
А наврут с три короба —
Про Китай.

Ничего не слушаю, не могу.
Сковородку лучшую сберегу.
Чтобы тело вялое жарил газ,
Вялое, усталое, не для глаз.

Рядом с зоопарками скучно жить.
Парками-лопарками ткется нить.
Я моргнула песенке:
Улетай!
Где там еще Хельсинки?
Тут Китай.

Мало мы знаем о маврах.
Мало и маловато.
Об их обычаях, нравах.
Смотрим подслеповато

На их черты грозовые…
Зрачки – зеленый крыжовник.
А пазухи носовые?
Да это же уголовник,

Заезжий маг или демон.
Клыкастый, широкогрудый.
А чуть отвернешься – где он?
В раскачку, походкой грубой

Уносит гибкое тело,
Осла заломав, барана…
Зачем ты пришел, Отелло?
Ей-богу же, слишком рано.

Зима. Зиме. Зимою.

Сколько пустых, бессмысленных
И беспощадных дней…
Прокисших словес бесчисленных,
Слабых чужих огней…