Санта Монтефиоре - Соната незабудки

Уже под конец службы, когда прихожане по одному стали покидать церковь, Одри оглянулась. Людей на последних скамьях не было, солнце туда не проникало, и в этой части храма царил сумрак. Ком встал в горле у Одри, стоило ей вспомнить их горестный прощальный разговор с Луисом. Она не могла думать об этом без содрогания. В одночасье все расплылось у нее перед глазами от слез, и ей уже стало все равно, рядом ли Сесил или нет, — она бросилась в объятия Луиса. Тот напрягся, памятуя, что они находятся на людях, а его брат стоит у них прямо за спиной.

— Я не хочу потерять тебя еще раз, — прошептала она ему на ухо. — На этом самом месте я потеряла тебя шестнадцать лет назад и до сих пор жалею об этом. Пожалуйста, не оставляй меня. Во второй раз я этого не переживу.

Луис прижал ее к себе и шепотом ответил:

— Я никуда без тебя не уеду. Если потребуется, я буду ждать тебя до самой смерти. — Одри всхлипнула и отпрянула от него. Она заметила, как его взгляд перемещается и замирает где-то позади нее. Она обернулась и увидела, как Сесил подходит к ним, тихо беседуя с Роуз и Генри. Он вопросительно взглянул на нее, а она вымученно улыбнулась, давая понять, что с ней все в порядке — пускай и со слезами на глазах. Он отвернулся и продолжил разговаривать с ее родителями. Но лицо его омрачилось, ибо подозрения опять заполонили его сердце.

Все были приглашены на Каннинг-стрит, в дом, который на этот раз гудел звуками праздника, а не сотрясался от скорби, как это было шестнадцать лет назад. Тетушка Хильда с легким негодованием посматривала на Луиса, Нелли следила за каждым его шагом даже из противоположного конца комнаты. Неунывающая тетя Эдна старалась всех развлечь, хотя ноги у нее подкашивались всякий раз, когда она вспоминала о том, что Одри и Луис сидят на вершине спящего вулкана. Неприятно было также видеть, какими большими порциями Сесил поглощает алкоголь. Руки при этом у него подрагивали. « А ведь он когда-то был так уверен в себе, был таким видным мужчиной! — думала Эдна с грустью. — Куда же подевался прежний Сесил Форрестер ?»

Одри сидела на диване. Эмма Леттон подсела к ней. Ее дети носились по комнате, допивали остатки вина в бокалах и поедали empanadas.

— Ты, наверное, жутко скучаешь по девочкам? — спросила она, беря Одри за руку, желая подбодрить ее.

— Да, — ответила Одри. — Как я ни стараюсь отвлечься, мои мысли — лишь о них. Что же мне делать? Дети для меня — все, и теперь моя жизнь пуста.

— Могу представить, как бы я мучилась, если бы Томас отправил наших детей за границу! Я бы просто умерла от тоски.

— Хуже всего тишина. Гнетущая тишина в доме. Мне так одиноко!

— А почему бы вам не завести еще одного ребенка?

— Что?

— Ну да. Ты еще молода. Может, попробуешь родить сынишку?

— Чтобы Сесил и его отослал подальше от дома? Сомневаюсь, что я смогу еще раз это пережить.

— Конечно, сможешь.

— Я бы не хотела рожать ребенка, чтобы заменить им Алисию и Леонору. Девочки могут подумать, что я их больше не люблю.

— А я полагаю, они будут очень рады.

— Тогда получается, ты знаешь Алисию гораздо хуже, чем я думала! — засмеялась Одри. — Она будет в ярости! А Леонора страшно обидится. Я не могу так с ними поступить. « А кроме того, — хотелось ей добавить, — нельзя сказать, что мы с Сесилом разошлись как в море корабли. Мы никогда и не приближались друг к другу !»

Звуки музыки внезапно заглушили многоголосую болтовню гостей.

— Кто это играет? — спросила Эмма, которой с ее места не было видно пианино.

— Луис, — ответила Одри.

Эмма восхищенно вздохнула.

— Он играет замечательно! — вырвалось у нее.

Голоса почтительно стихали по мере того, как музыка распространялась по комнате. Наконец, замолчали последние.

— Что происходит? — воскликнула Диана Льюис. — Кто-нибудь умер? Почему все на меня вытаращились, бога ради?

Шарло подбежала к ней, заботливо обняла и увела в прихожую.

Одри впервые слышала в исполнении Луиса классическое произведение — «Варшавский концерт». Он играл с таким упоением, что в скором времени все гости притихли, позволяя музыке увлечь их в неведомые дали и вдохновить на незнакомые доселе чувства. Всех глубоко тронула своеобразная музыка Эддинсела и необычайная эмоциональность, с которой Луис играл свою вариацию. Всех, за исключением Дианы Льюис, продолжавшей неистовствовать в коридоре. В этой музыке она не была способна услышать ничего, кроме нервирующего шума.