Дэвид Геммел - Македонский Лев

Голос Калепия взмыл над гомоном толпы. — Так вот как друзья угощают друг друга? Разве мы вооружены? Разве пришли посеять здесь насилие?

Раненого человека отвели обратно в город, но из Кадмеи больше не вылетело стрел.

— Где ваш командир? — прокричал Калепий. — Приведите его сюда, ответить за это зверство.

Спартанец в железном шлеме показался над зубцами крепостной стены. — Я Ариманес, — назвался он. — Солдат, который выпустил стрелу, понесет за это наказание; но теперь я попрошу вас удалиться, иначе буду вынужден выслать против вас своих людей.

— Ты не вышлешь никого, — крикнул Калепий, — кроме фиванцев, запертых в ваших темницах.

— Кто ты такой, чтобы приказывать мне? — спросил Ариманес.

— Я голос Фив! — ответил Калепий, сопровождаемый криками поддержки из толпы.

Мотак приблизился к Пармениону. — Западные ворота безопасны, — сказал он с ухмылкой. — Им не выбраться.

В этот момент толпа раздвинулась, и из нее вышел отряд фиванских солдат. Они сопровождали восьмерых спартанцев, в крови и синяках, со связанными руками.

Пелопид по-воински приветствовал фиванского офицера. — Доставить их к стенам Кадмеи, — скомандовал он. Офицер поклонился и повел своих людей дальше.

Калепий выступил вперед. — Возьми своих солдат обратно, — обратился он к Ариманесу, — потому что, если они останутся здесь, я опасаюсь за их жизни.

— Открыть ворота! — вскричал спартанский предводитель, и толпа разразилась хохотом.

— Полагаю, вам следует спустить канаты со стен, — сказал Калепий. Из-за стены до толпы доносилось, как солдаты еще пытаются снять балку с ворот, и они стали смеяться и издеваться над невидимыми спартанцами.

— Клянусь богами, ты заплатишь за это, негодяй! — взревел Ариманес.

— Думаю, что теперь боги за нас, — отозвался Калепий. — Кстати, насколько я понимаю, в гарнизоне сейчас свирепствует болезнь. Можем ли мы предоставить вам услуги врачевателя?

Ариманес ответил неистовым проклятием и скрылся из виду. Через несколько минут со стен были спущены канаты, и схваченные в городе спартанцы влезли по ним на укрепление. Толпа не расходилась до заката, потом большинство из них вернулось домой. Но Пелопид организовал особый отряд мятежников, оставшийся перед воротами, а Калепий расставил шатер, в котором, как он сказал людям, будет ждать, пока спартанцы не примут его предложение уйти.

Парменион, Мотак и Пелопид ждали вместе с ним. — До сих пор всё шло так, как ты сказал, стратег, — обратился Калепий к Пармениону. — Но что теперь?

— Завтра ты получишь предложение выслать переговорщика в Кадмею. Но мы обсудим это позже, сегодня ночью — если я вернусь.

— Ты не обязан делать это, — вмешался Мотак. — Риск чересчур велик.

— Спартанцы не любят освобождать пленных, — сказал Парменион. — Они могут принять решение убить Эпаминонда — и я не могу рисковать. А пока что, друзья мои, принесите побольше древесины и прикажите Нораку забить ворота попрочнее. Они могут перепилить эти засовы меньше чем за час.

— Ты правда веришь, что можешь спасти Эпаминонда? Как? — спросил Пелопид.

— В Спарте у меня было второе имя; они называли меня Савра. И сегодня мы увидим, может ли ящерица как прежде лазать по стенам.

Одетый в черную рубаху с длинными рукавами и персидские штаны, с зачерненной углем веревкой, переброшенной через плечо, Парменион ждал, когда облако скроет луну, чтобы тихо подбежать и встать под стеной. Его лицо было дочерна вымазано землей, он крался вдоль стены на восток, где земля уходила из-под ног, и стена возвышалась над крутым обрывом более чем на двести футов.

В этой точке, решил он, стены наиболее неприступны, а потому, скорее всего, меньше патрулируются. Поднявшись вверх, он отыскал первую щель между квадратными блоками из серого камня четырех футов в ширину и вцепился в нее пальцами.

«Ну что, ты всё еще ящерица?» — задал он себе вопрос.

Щели между блоками были узкими и почти незаметными, но Парменион тянул себя наверх, обнаженными ступнями отыскивая опору для ног, пальцами обследуя блоки — в поисках тех мест, где древний камень обветшал и раскрошился, оставив уступы и канавки.

Дюйм за дюймом он преодолевал стену, пальцы его уставали, ноги ныли от боли. Лишь однажды он взглянул вниз: земля далеко внизу мерцала в лунном свете, и его желудок скрутило. В Спарте не было столь высоких строений, и он с некоторым укусом паники осознал, что боится высоты. Приковав взгляд к камням стены, он сделал несколько глубоких вдохов и посмотрел вверх. Парапет был еще примерно футах в тридцати над ним.