Дэвид Геммел - Македонский Лев

— Отравы? — прошептал Ариманес. — Отравы, говоришь?

— Да. Это подлый ход — типичный для фиванцев, — сказал Парменион. — Яд действует медленно, но убивает за пять дней. Вот почему, я думаю, они до сих пор не атаковали.

— Думаешь, им можно верить? Почему они не убьют нас как только мы… мы…? — он не мог заставить себя вслух произнести слово «сдадимся». — Как только мы уйдем, — сказал он наконец.

— Они слышали, — вымолвил Парменион, подавшись вперед и понизив голос, — что Клеомброт стоит с двумя армиями к северу от Коринфа. Он доберется сюда за три дня. Думаю, они скорее отпустят вас, чем будут рисковать, если Царь выступит против них.

Ариманес застонал и сложился пополам. Его мозг переполнялся болью, и тошнота заставила его заблевать. Посланник подхватил пустую бутыль и держал ее, пока офицера тошнило, затем Ариманес вытер рот тыльной стороной руки. — Они дадут нам противоядие?

— Я считаю, что благородному Калепию можно доверять, — успокаивающе произнес Парменион. — И, кроме того, нет ничего позорного в том, чтобы покинуть город. Спарта была приглашена расположить здесь гарнизон, но теперь город поменял свое мнение. Решать такого рода проблемы — работа царей и советников; солдаты всего лишь подчиняются приказам свыше, они не лезут в политику.

— Верно, — согласился Ариманес.

— Так что же мне сказать фиванцам?

— Скажи, что я согласен. Нам понадобится некоторое время, чтобы перепилить засов на воротах, но после этого я уведу своих людей из города.

— К сожалению, господин, ворота не входили в обсуждение. В своем негодовании фиванцы заколотили их снаружи досками. Калепий полагает, что вы спуститесь по веревкам, по двадцать человек за раз.

— Веревки! — рявкнул Ариманес. — Вы хотите, чтобы мы ушли по веревкам?

— Это показывает, насколько фиванцы боятся вас, — сказал Парменион. — Даже при вашем болезненном состоянии, они понимают, что спартанская мощь способна сокрушить их. Это своеобразный комплимент.

— Будь они прокляты пламенем Аида! Но скажи, что я согласен.

— Мудрый выбор, господин. Уверен, что ты не пожалеешь о нем.

Через два часа, когда последние спартанцы покинули Кадмею, Парменион подождал, чтобы Норак и остальные сбили доски с ворот и перепилили перегородку. Ворота отворились.

Пелопид вбежал во двор, подняв кулаки высоко над головой. — Они побеждены! — воскликнул он, и толпа ответила приветствием. Обернувшись к Пармениону, он обхватил спартанца за плечи. — А теперь скажи, где ты спрятал наших друзей?

— Они все еще в подземельях.

— Но ведь ты сказал, что они освобождены!

— Нет, я сказал, что они в безопасности. Спартанцы отчаянно обыскивали всю Кадмею, но я надеялся, что они не подумают о таком странном месте для укрытия. Я всего лишь перепрятал их в камеру в дальнем конце коридора. Возьмите с собой лекаря — Эпаминонд был жестоко покалечен.

Как только Пелопид и дюжина человек побежали к дому правителя, к Пармениону подошел Мотак.

— Что будет с командиром спартанцев? — спросил он.

— Его казнят, — ответил Парменион. — Потом они выступят на Фивы. Нам еще нужно сделать очень многое.

Этой ночью, когда звуки веселого празднества наполнили воздух, Парменион открыл ворота своего дома, прошел во двор и ступил в двери андрона. Мотак обнаружил его там под утро и перенес в господскую спальню.

Три раза за ночь Парменион просыпался, обнаружив на третий раз склонившегося над ним Хораса-Целителя. Врач вскрывал руку Пармениона маленьким загнутым ножиком. Спартанец попытался силой освободиться, но Мотак помог Хорасу уложит его обратно. Парменион отключился снова.

Он видел много снов, но лишь один возвращался снова и снова. В нем Парменион карабкался вверх по раскачивающейся лестнице в поисках Дераи. Едва он добирался до конца, лестница исчезала, оставляя лишь темную пропасть. Он шел к комнате, в которой, он знал, его ждала Дерая, но вдруг останавливался. Потому что пропасть ширилась, и он с леденящим ужасом осознавал, что она разрастается из-за него. Если он откроет дверь в комнату, то пропасть поглотит и ее. Не зная, что делать, чтобы спасти свою любовь, он сходил с лестницы и падал, ныряя во тьму бездонной ямы. Вновь и вновь.

Мотак сел у кровати, взирая на бледное лицо своего бесчувственного господина. Вопреки велению лекаря, фиванец открыл оконные ставни, чтобы яснее видеть черты Пармениона. Несмотря на загар, спартанец выглядел серым, глаза его запали, а щеки ввалились. Когда Мотак приложил руку к Парменионовой груди, сердцебиение было слабым и прерывистым.