Эстер Верхуф - Рандеву

Петер говорил не о ком-то вообще. Он говорил о нас. Мы так выгодно продали дом в Голландии, что за новое жилище здесь смогли расплатиться наличными. Да еще осталось достаточно для того, чтобы сделать ремонт. Даже если в течение первого года в нашей частной гостинице не будет постояльцев, мы переживем это без ущерба для своего счета в банке.

Откуда Петер узнал, что нам хватает денег на ремонт? От Эрика? Вполне может быть. Я попыталась вспомнить, что именно мы рассказали Тео и Бетти. Кажется, с ними мы тоже говорили о деньгах.

Петер развел руками.

— Этот дом, Симона, мой замок, моя крепость… Я хочу здесь состариться. В своей жизни я делал вещи, которые…

Он вздохнул и задумчиво потер подбородок, все еще не глядя в мою сторону.

— Скажем так, у меня была беспокойная жизнь, а здесь я обрел покой. После стольких-то лет… Пройдя через бесчестье и потери. С бесчестьем я еще могу справиться, но вот с потерями… Потери гораздо хуже.

Он замолчал и сделал еще глоток. Повертел стакан в руках. Мои глаза привыкли к полутьме, и я обратила внимание на то, каким усталым выглядел Петер. Мешки под глазами и морщины, которых раньше я у него не замечала.

— Сколько, собственно говоря, вы платите за работу, которую мы для вас делаем? Пятнадцать евро в час?

Я молчала. Вопрос риторический, Петер не ждал на него ответа. Это вообще был монолог.

— В Голландии вы столько же платите сантехникам и рабочим?

На что он намекал? Собирался жаловаться на размер почасовой оплаты? Вообще-то он сам предложил такой тариф.

Я покачала головой.

— Нет.

— А шлюхам? Сколько платил твой муж шлюхам, которых посещал? Тоже пятнадцать евро?

Меня напугали нотки, прозвучавшие в его голосе, и то, как он произнес слово «шлюха», внезапная жесткость. Впрочем я была не только напугана, но и потрясена. Кто дал Вандаму право так говорить о моем муже? Эрик никогда не бывал у проституток. Никогда.

— Эрик не ходит к шлюхам, — к моему ужасу, голос звучал очень высоко, казалось, я это пропищала.

Петер наклонил голову набок и усмехнулся.

— А ты уверена в этом, Симона? Ты ведь тоже ведешь двойную жизнь, не так ли? Ты — почти француженка.

Я стиснула лежащие на коленях руки. Они были влажными.

— Ну ладно, — продолжал хозяин дома, — давай рассуждать так: проститутки стоят на порядок дороже, чем пятнадцать евро в час. Думаю, что тариф за несложные услуги, на которые ты вряд ли пожалуешься, тем не менее никак не меньше, чем двести евро.

Я замерла. Петер пристально смотрел на меня.

— Большая разница, да? Пятнадцать или двести.

Ступор.

— А он хорош, правда? — продолжал Петер, усаживаясь в кресло напротив. — Наш мачо?

Я падаю в пучину. Десять метров, двадцать, сто. Кажется, не будет конца этому разрушительному водовороту, в который затягивает мои волосы, одежду… С неистовой силой тянет на дно, глубже, сильнее, через черный тоннель без света в конце. Следует удар. Боже, какой стыд…

— Значит, жалоб нет.

Петер залпом допил виски и со стуком поставил стакан на стол.

— Прекрасно, теперь о деле.

Его глаза заблестели.

— Ты даешь мне каждую неделю двести пятьдесят евро, и тогда о твоих забавах никто не узнает. По-моему, цена пустяковая.

Я не могла вымолвить ни слова. Мне одновременно хотелось убежать, закричать, наброситься на него, ругаться, но я осталась сидеть молча. Эмоции, бушевавшие внутри, выливались в приступ дрожи во всем теле.

— Мишеля ты пока не увидишь, — Петер ухмыльнулся. — Он мне очень нужен на другом «участке».

Произнося последнее слово, он пальцами нарисовал в воздухе кавычки. Потом встал.

— Пойдем, провожу тебя. Не забудь, каждый понедельник. Двести пятьдесят евро. Не стану объяснять, какими окажутся последствия, если денежек не будет. Ты умная девочка.

Я встала, миновала холл. Петер уже открыл дверь. Проходя мимо, я мельком взглянула на него.

Взгляд был стальным, совершенно бесчувственным, не имеющий ничего общего с человеческим.

На обратном пути я ничего вокруг не замечала, ехала на автопилоте.

Припарковалась на стоянке, потому что ехать дальше в таком состоянии было просто опасно. Безучастно смотрела перед собой. Заплакать не получалось. Я думала об Изабелле и Бастиане, о том, как мужественно они старались и все еще стараются привыкнуть к новой жизни. Вспоминала горделивое выражение на их мордашках, когда удавалось без акцента выговаривать французские слова, осторожные попытки представить эту страну своей новой родиной.