Эстер Верхуф - Рандеву

Я поставила на стол два блюда с дымящимися макаронами и подвинула их к центру стола. За едой я говорила мало. Слушала, надеясь, что кто-нибудь скажет или спросит о Мишеле. Брюно должен знать, что с ним случилось, если случилось. Они живут в одном доме и дружат. Мишель сам рассказал мне об этом, когда мы были в Аркашоне. Конечно, я прежде всего-пыталась уловить то, что говорит Брюно, но, его, похоже, теперь интересовали только технические подробности происходящего в левом крыле нашего дома.

— На следующей неделе мы действительно сможем спать в своей собственной спальне, — сказал мне Эрик. — Наверное, уже к выходным. Правда, здорово?

Я улыбнулась.

— Как ты думаешь, занавески сделают вовремя? — он нахмурился.

— Обещали, что они будут готовы в понедельник. Мне должны позвонить и сказать, когда их привезут.

Эрик что-то пробурчал в ответ и повернулся к Петеру. Он очень привязался к нему, и, похоже, эта привязанность была взаимной. Начало дружбы. А поскольку Эрик и Петер проводили так много времени вместе, я чувствовала себя все более одинокой. Подруг у меня еще не было. Но сейчас, когда прошло еще так мало времени, бессмысленно делать какие-то выводы. Надо быть оптимисткой. В конце недели на празднике у Петера точно соберутся женщины моего возраста, с которыми я смогу поговорить обо всем на свете. Мне ужасно недоставало общения: кого-нибудь, с кем можно поговорить, глядя в глаза, а не по телефону, и на своем родном языке, хотя бы и о пустяках. Простой разговор с кем-то, кто понимал бы, каково это — переехать жить в чужую страну, кто сам знал бы это состояние оторванности и кто мог бы успокоить меня, сказать, что все будет хорошо.

Об этом тоже не с кем было поговорить. Подруги, с которыми я общалась по телефону, не знали, какова наша жизнь сейчас, они просто не имели о ней никакого представления. По их реакции я понимала, что они думают, будто здесь, на юге Франции, все мужчины ходят в беретах, ездят на старых «ситроенах», называемых у нас «гадкими утятами», и откармливают гусей кукурузной кашей.

Они полагали, что Франция — современная западная страна, не чуждая политических волнений, имеющая собственную автомобильную промышленность, высокоскоростной Интернет и своеобразные течения в молодежных движениях, включая те, что связаны с наркотиками, с той только разницей, что здесь намного больше места и до некоторой степени другая культура. Этого как раз никто из моих прежних подруг, похоже, не сознавал. В свою очередь, я чувствовала, что все больше выпадаю из их жизни. Другая страна и ежедневная рутина изменили меня. Я действительно не могла вникать в причины их депрессий, проблемы с парковкой и пробками и хлопоты со школами. А в итоге мною овладевало чувство, что я больше нигде не дома. Как будто я висела где-то в вакууме, парила над ничейной землей и была полностью предоставлена самой себе.

Конечно, в действительности это чувство пустоты внутри было связано с Мишелем, с его отсутствием и вызванной этим грызущей, почти невыносимой неуверенностью. Умом я все понимала. Но это понимание не помогало разогнать темные облака в моей голове. Непрекращающийся дождь, барабанящий на улице, тоже вносил свою лепту в мое настроение.

Я доела свои макароны и посмотрела на Эрика, который, в точности как французы, совершенно не задумываясь, вытирал тарелку небрежно оторванным от батона куском хлеба. Я почти не общалась с ним — он мог говорить только о строительных материалах, расчетах, цифрах и метрах.

Пора бы перестать видеть все в черном свете и жалеть себя. Наверное, Эрик станет прежним, когда стройка закончится.

Хуже уже не будет.

Я лежу на спине. Перед глазами пляшут серые и черные пятна и неясные линии. Недавно погасили свет, просто так, без предупреждения. Хочу посмотреть на часы, но вспоминаю, что их у меня отобрали. Понятия не имею, который час.

Они не выводили меня из камеры. Ни разу за целый день. Почему они держат меня здесь, ни о чем не спрашивая? Я задаюсь вопросом, обычный ли это подход: оставлять людей в неведении, предоставлять их самим себе, на шести квадратных метрах, без всякой информации, наедине с собственными мыслями, кружащимися в голове. Остается только постоянно думать о том, кто что натворил, медленно прокручивать это в голове. Так в конце концов с благодарностью примешь любой контакт, который заглушит этот подавляющий внутренний диалог.

Поворачиваюсь к стене и смотрю прямо перед собой широко открытыми невидящими глазами. Я не одна в этом блоке. До меня доносится приглушенное бормотание. Кто-то постукивает по трубе. Только что я слышала крик, мужской голос. Не смогла разобрать, что он вопит.