Лоренс Гоф - Сэндсторм

Чарли не ответил. Его словно заковали в невидимые кандалы. Будучи не в силах пошевелиться, он наблюдал за тем, как Джанет лавирует между столиками… опережает метрдотеля… выходит на улицу… Наконец он пришел в себя, выудил из бумажника пластиковую карточку, бросил на стол и окликнул официанта.

Выбежав на улицу, он увидел, что Джанет выруливает со стоянки на его собственной «севилье». Когда Чарли добрался до дома, автомобиль стоял у крыльца, однако жены нигде не было. Обстоятельства сложились так, что он больше не видел ни Джанет, ни своей дочери. На заправочной «Шеврон» в Мелроузе ему сообщили, что Хетер уволилась; никто не знал, ни куда она подалась, ни как с ней можно связаться.

Тогда Чарли засел за телефон и обзвонил всех, кто, как он полагал, мог иметь хоть какое-то представление о том, куда запропастилась Джанет. Но поиски оказались безрезультатными; прямо-таки настоящий заговор молчания. Пять дней спустя Чарли позвонил агент из бюро путешествий, который поинтересовался насчет билетов. Состоится ли поездка? Прислать ли на дом курьера?

– А почему бы нет? – ответил Чарли.

Самолет по расписанию улетал на следующий день, в семь утра. Чарли не сомкнул глаз; ночь напролет он пил вино, осушая бутылку за бутылкой, а затем поехал в аэропорт.

Рейс отправили минута в минуту. Все места в салоне были заняты, однако Чарли находился в привилегированном положении, ибо два соседних кресла пустовали.

В Каире он разыскал экскурсовода, круглолицего араба по имени Абу. Абу показал Чарли цитадель и несколько мечетей, сводил его в гробницы давным-давно почивших в бозе султанов, чьи имена Чарли не смог бы запомнить, будь он даже в более трезвом состоянии, прогулял американца по Хан-эль-Халили, турецкому базару. Постоянно пребывая в легком подпитии, Чарли посетил Музей исламского искусства, Коптский и Египетский музеи, последний потрясал своими размерами. На второй день автобус, в котором не работал кондиционер, доставил Чарли к пирамидам в Гезиру; там было невыносимо жарко, а монотонный речитатив Абу нисколько не способствовал улучшению настроения. Далее в программе стояло плавание на лодке по Нилу, которое должно было занять три дня. Чарли, сославшись на морскую болезнь, остался на суше и бросил якорь в баре отеля «Хилтон», где кое-как ухитрился вести себя так, чтобы его не вышвырнули на улицу официанты, бросавшие грозные взгляды на заезжего пьянчугу.

Утром того дня, когда Чарли предстояло вылететь обратно в Лос-Анджелес, к нему подошел управляющий отелем и вежливо попросил освободить номер, зарезервированный для очередного постояльца. Чарли пошвырял в чемодан одежду, сунул туда же бутылку, спустился вниз, остановил такси и велел водителю отвезти себя в гостиницу из разряда тех, что не упоминаются ни в одном туристическом буклете с их красочными страницами. Он и сам не знал, с какой стати принял это решение, однако всерьез вознамерился не возвращаться в Америку. Может, чуть погодя…

Следующие два года Чарли провел, наслаждаясь свободой; ему непрестанно приходилось убегать от парней в костюмах из ткани в полоску и от мужчин в белой униформе – агентов туристической полиции. В основном он перебивался с хлеба на воду, однако порой разживался некоторой суммой благодаря своим познаниям по части конструкции замков.

Одно время, когда дела пошли совсем туго, он опустился до того, что стал выдавать себя за чревовещателя…

Его последним местом работы была дыра под названием «Клуб „Щелкун“». Размеры сцены составляли четыре фута в длину и столько же в ширину; это был лист грубой фанеры – черного цвета с матовым отливом, – который покоился на четырех бетонных блоках, украденных с близлежащей стройки. Задник сцены скрывал потертый фиолетовый занавес, передняя же часть выдавалась в зал, где находилось около двадцати маленьких круглых столиков. В темноте мерцали огоньки свечей; впрочем, в силу того, что, во-первых, помещение располагалось в подвале с низким потолком и не имело окон, а во-вторых, большинство посетителей не испытывали тяги к романтической обстановке, из двух десятков свечей горело не более пяти. Затаившись во мраке за провисшим занавесом, Чарли разглядывал публику. Он замечал в неверном свете свечей широкие усмешки, блики пламени на стекле стаканов, мерцание драгоценных камней…

Чарли прочистил горло, медленно, осторожно повернул голову и сплюнул в темноту за спиной. Он стоял, сунув руки в карманы; ладонь правой лежала на крошечном пульте с двумя рядами кнопок. Под мышками у него болтались с одного бока Мэрилин, а с другого – Джимми. Ярко-красная юбка Мэрилин задралась до самых бедер. Что ж, тем лучше.