Иван Сербин - Гилгул

— Это заговор! — прохрипел он своему звену. — К оружию! Те даже не пошевелились. Глаза его воинов стали такими же пустыми, как и глаза левита. Они слышали разговор Старшего с пленницей. Они слышали, как он признавался в просьбе к царскому пророку. Они, как благочестивые граждане Иевус-Селима, донесли об этом весьма кстати оказавшемуся поблизости левитскому патрулю. Они знали Закон и доверяли Закону. Справедлив суд, и все равны перед Законом.

— Взять его, — скомандовал палач безразличным голосом. И тотчас из тени гранатовых яблонь выступило звено храмовой стражи. У Старшего отобрали нож, продели под локти древко копья и, стянув запястья кожаным шнурком, повели в тусклый свет уличных факелов. От крепости Дэефета к Скинье. Через час перед судом левитов Старший скажет о том, что Дэефет сам пользуется услугами пророка Нафана, и увидит в ответ жесткую усмешку судии. И услышит: „Что позволительно Царю, не позволительно его слугам“. А затем любопытство Старшего будет полностью удовлетворено. Он узнает собственное будущее, когда судия объявит приговор, — смертная казнь через отсечение головы к первому часу следующего дня‹$FПервый час дня — согласно библейскому „и был вечер и было утро“, день у иудеев считался от одного вечера до другого либо от заката до заката. Различалось два вечера: первый (три часа) и второй (пять часов пополудни). Первый час дня — здесь, время между пятью и шестью часами вечера.›».

Саша перевел взгляд на дворец. Точнее, в ту его точку, где размещались палаты.

«Покрывало упало на ковер поверх платка, открыв волосы Вирсавии — тяжелые, густые, темные, перетянутые увяслом.

— Ты даже не спрашиваешь, почему оказалась здесь? — продолжал Дэефет вкрадчиво. Он подцепил согнутым пальцем увясло и стянул его, бросив на покрывало. Волосы рассыпались по плечам женщины темной блестящей волной.

— Я знаю почему, — ответила Вирсавия, стараясь сдержать дрожь. Она и сама не понимала, что чувствовала. То ли приступ безотчетного ужаса, такого, какого ей еще никогда не приходилось переживать, то ли самое обычное вожделение. Второго она боялась куда больше, чем первого. Вожделение означало, что силы, о которых говорил пророк, не властны рядом с Дэефетом. Вирсавии стало страшно от того, что ей может понравиться познавать этого сильного, красивого мужчину. Она испугалась, что у нее не хватит решимости сделать то, о чем говорил Нафан. Что этот ребенок, шестой сын Дэефета, будет для нее желанней Господа. Что сам Дэефет станет ей дороже мужа. Он остановился против нее и улыбнулся.

— Мой господин не карает тех, кто верен ему. Напротив, благость его не знает границ. Для этого не нужно многого. Важно только быть преданной, — сказал он, осторожно и мягко раздвигая ее одежды. Вирсавия только закрыла глаза, сглотнула и помимо желания запрокинула голову, открывая точеную шею. Ей никак не удавалось справиться с собственными чувствами. Все ее естество желало познать этого мужчину. Принять его. Дэефет положил ладонь на плоский, покрытый мягким золотистым пушком живот женщины. Прикосновение это было огненно приятным. Оно заставило Вирсавию конвульсивно вздрогнуть и застонать. Внутри нее, где-то в самой глубине живота, начало рождаться пламя. С каждым мгновением оно бушевало все сильнее, захватывая тело и разум женщины, сводя с ума, заставляя забыть обо всем, кроме желания плоти. Вопреки ее надеждам, Дэефет не был груб и яростен, как полагалось зверю. Напротив, он оказался невероятно нежен, почти воздушен. Если бы касания его были грубым натиском варвара, Вирсавия знала бы, что она жертва насилия. Тогда ей ничего не стоило бы отринуть Дэефета. Не физически, но в душе. Однако его ласки были ласками возлюбленного, и это смущало женщину и сводило ее с ума. Руки его — теплое дуновение ассийского ветра‹$FАссийский ветер — ветер, дующий с востока. Равно как и названия частей света „Азия“ и „Европа“, восходит к ассирийским словам „ас“ — „восход“ и „эреб“ — „закат“›. Губы — солнце Дневного зноя‹$FДневной зной — самое жаркое время суток. Около девяти утра.›. Касание — легкость шелка. Глаза — лунный свет. И потому она не сопротивлялась, когда Дэефет мягко повалил ее на свое ложе, и даже, напротив, раскрылась навстречу ему.

И в тот миг, когда Дэефет познал Вирсавию, далеко за Иерихоном, в осажденном израильтянским войском аммонитском городе Раббате, Царь Аннон вздрогнул и открыл глаза. Взгляд его блуждал в пространстве, а губы, потрескавшиеся, запекшиеся от горячки, дрогнули и прошептали всего одно слово: „Свершилось“. И Царь Сувский Адраазар, сидящий подле, наклонился вперед и спросил лекаря: