Иван Сербин - Гилгул

— Радуйся, Хеттеянин. Скоро ты окажешься в царствии Га-Шема. Урия только усмехнулся. Он воткнул меч в землю и здоровой рукой снял с головы шлем. Бросив его на землю, легионер вновь взял оружие.

— Я надеюсь, у тебя не дрогнет рука, Царь Сувы?

— Можешь быть уверен, Хеттеянин. Кроваво-красный клинок описал широкую дугу и опустился на шею легионера. Отрубленная голова, немо распахивая рот, покатилась по залитой кровью траве, ткнулась затылком в остывающий труп одного из погибших иегудейских легионеров, перевернулась вниз лицом. Удар меча оказался настолько силен, что обезглавленное тело еще несколько секунд держалось на ногах. Из перерезанных артерий била кровь. Затем тело дрогнуло и повалилось к ногам Адраазарова жеребца. Арамеи невольно отступили.

— Ну вот, одной иегудейской собакой стало меньше, — пробормотал Адраазар, спрыгивая на землю и вытирая клинок травой. Вложив меч в ножны, он оглядел опустевшую уже равнину и приказал: — В город.

Через полчаса Царь Сувы, опустившись на колено и склонясь к бесчувственному телу аммонитянского Царя Аннона, прошептал:

— Радуйся. Мы отбили штурм. Мои воины оставили иегудеям богатый подарок: голову одного из их офицеров. Хеттеянина. Аннон вздрогнул всем телом. Адраазар отстранился. Он понадеялся, что раненый наконец-то пришел в себя, но, очевидно, это была обычная судорога.

— Не волнуйся, Царь Аммонитянский, — Адраазар положил окровавленную ладонь на холодное плечо Аннона. — Господь с нами. Твой город выдержит эту осаду. Пусть даже она продлится три месяца. И тогда ты увидишь, что ошибался, сомневаясь в верности Сувы. Затем Царь Сувы поднялся с колена и зашагал к выходу из притвора».

Они нашли небольшое кафе-павильончик, буквально в двух шагах от метро. Здесь был маленький зальчик, всего четыре столика с парой стульев у каждого. Окна плотно зашторены, все равно солнца нет. На столиках горят уютные лампы в красных абажурчиках с кружевами. В зале находились еще три человека: парочка, целиком и полностью занятая друг другом, и мужчина, сидящий спиной и разглядывающий сквозь щель в шторах Садовое кольцо. Под кофеек они обсудили вчерашнюю аварию, поговорили об институтах. Юля рассказала о своем, Саша о своем. Вспомнили хохмы из студенческой жизни. Оба испытывали что-то вроде неловкости от сегодняшнего происшествия, ни один не решался заговорить о Потрошителе, о разговоре с профессором и о Саше. Точнее, о Гилгуле. Гончем. Юля все-таки отважилась первой.

— Саша, я могу задать вам один вопрос?

— Пожалуйста.

— Что вы думаете об этом человеке? Только честно.

— О каком человеке? — сделал вид, что не понял, Саша.

— О Потрошителе.

— О Потрошителе… Саша молчал не меньше минуты.

— О чем вы задумались? — Юля подалась вперед, и ее лицо оказалось совсем близко. — Еще не решили для себя?

— Да нет, не в этом дело. Понимаете, Юля, — пробормотал он. — Эта история с Потрошителем настолько запутанна и странна, что я не могу ответить на ваш вопрос однозначно.

— Почему?

— Как вам сказать… Речь идет о вещах настолько серьезных и важных, что… как бы это объяснить подоходчивее…

— Вы боитесь? — спросила она. «Боитесь — не боитесь, — подумал Саша. — Хорошая постановка вопроса. Веришь — не веришь. Это же не на ромашке гадать».

— Я имела в виду, боитесь ошибиться? — тут же оговорилась девушка, словно прочитав его мысли.

— Пожалуй, — согласился Саша. — Можно сказать и так.

— А вы не могли бы рассказать все с самого начала? — попросила она и, смутившись, добавила: — Возможно, я что-то посоветовала бы. Хотя, если у вас есть причины не делать этого, скажите. Я не обижусь, честное слово.

— Да нет, никаких причин нет. Другой вопрос, что сама история чересчур уж длинна.

— Ничего. У меня есть время, — кивнула убежденно девушка. — Честно говоря, я впервые сталкиваюсь с подобной трактовкой реальных исторических событий и… одним словом, версия вашего подопечного показалась мне интересной и не лишенной определенной логики.

— В том-то и дело, — вздохнул Саша. — В том-то и дело. Он подумал о том, какой именно момент в истории стоит считать начальным? Позавчерашнюю ночь? Или много раньше, когда друг Костя принес фотографии убитых девушек, а ему почудилось в них что-то знакомое, этакое чувство «дежа вю», вывернутое наизнанку. И он точно знал, какой совет дать Косте, и был уверен в правильности этого совета, хотя и не понимал почему. Или еще раньше? Когда Потрошитель убил самую первую жертву? Или еще раньше, от сотворения мира, когда несчастного Лота разбудил среди ночи гниющий заживо уродец Исаак? Или попытаться объяснить ей то, что объяснял ему Потрошитель о сущности Добра и Зла? С чего начать? И вообще, может ли быть начало у истории, длящейся вечность…