Иван Сербин - Гилгул

— Понимаете… — неуверенно сказал он, — в общем, для меня все это началось пару месяцев назад… Мало-помалу Саша разговорился. Он рассказывал жадно, взахлеб, перескакивая с события на событие, давясь эмоциями, однако картина получалась на удивление яркой и сочной. Особенно когда дело доходило до воспоминаний. Юля слушала, серьезно глядя на него, лишь иногда качая головой. В какой-то момент Саша вдруг пожалел, что рядом с ним нет Потрошителя. Вот уж кто обладал даром убеждения. Он бы сумел рассказать все чисто и гладко, а Саша задыхался от нехватки слов. Он все понимал, но был не в состоянии выразить собственные чувства. Каждый раз ему казалось, что слова уродуют смысл, они корявы, аляповаты и неточны. Саша щелкал пальцами, вспоминая давно забытые термины, не желающие приходить из прошлого в сегодняшний день. «Нет, не так», — иногда досадливо восклицал он и начинал рассказывать кусок снова. Когда же Саша закончил, он был мокрым от пота. История, рассказанная вслух, потянула за собой новые воспоминания. Это было похоже на нитку бус. Жемчужина, за ней еще одна, потом еще и еще. Несколько секунд Юля молчала, затем вздохнула и сказала:

— Какой ужас.

— Вы это о чем? — спросил Саша. Он был возбужден, в глазах его горел лихорадочный огонь, на щеках пылал румянец.

— О вас, Саша, — ответила девушка. — О Гилгуле. Жуткая судьба. Я бы не согласилась так… Он наклонился вперед, заглядывая ей в глаза, и прошептал:

— Я бы тоже не согласился. Если бы знал с самого начала, чем все обернется.

— Хотя большинство историков вам позавидовали бы, — улыбнулась натянуто Юля. — Жили во времена Содома, Дэефета, Гая Цезаря, беседовали с Гете, Шекспиром, Эйнштейном…

— Это глупая зависть, — возразил он. — Отстраненная. Она от незнания.

— Наверное, — согласилась девушка. — Не обижайтесь, Саша, но в вашем рассказе есть небольшая алогичность.

— Какая же? — встрепенулся он.

— Смерть на святой земле — это я понимаю. Но если уж один из вас настигнет другого, что же помешает тому, второму, покончить жизнь самоубийством? Получается замкнутый круг. Саша откинулся на спинку стула, посмотрел на девушку. Он хотел сказать: «Понятия не имею», но вместо этого вдруг ответил:

— Нет. Не получается никакого круга. Ни я, ни он не можем покончить жизнь самоубийством.

— Откуда вам это известно?

— Я пробовал, — кивнул он, с ужасом, словно со стороны, вслушиваясь в собственные слова. — Одиннадцатого июля тысяча сто девяносто первого года, во время штурма Ричардом Первым Акры, я нарочно не стал парировать удар английского рыцаря, и тот пронзил мое тело двуручным мечом насквозь. Две недели я валялся в лихорадке, воя, словно умирающий пес. Но мне «повезло» выжить, хотя все сочли это чудом. В тысяча четыреста девяносто седьмом году я предложил руку Лукреции Борджиа. Мне было известно, как ее брат ненавидит ухажеров сестры, и потому я ни на секунду не усомнился в дальнейшем развитии событий. Цезарь передал мне приглашение на ужин, где и отравил, подсыпав в вино мышьяку. Четверо суток меня крутило в агонии. Я выблевал половину внутренностей вместе с кровью и желчью, но яд оказался слишком слаб. А в тысяча пятьсот седьмом мне пришлось стрелять в Цезаря.

— Вы убили Чезаре Борджиа? — удивленно спросила девушка.

— Если уж вы решили произносить это имя на итальянский манер, то делайте это правильно. Вот так, — сказал Саша и произнес на чистейшем итальянском языке. — Ceasare. Будьте уважительны. Борджиа был великим человеком, хотя и патологически жестоким. Сам Никколо Макиавелли в своем «Государе» использовал его в качестве прототипа. Что же касается убийства, поверьте, я не самый плохой стрелок. Саша мертвел от собственных слов. Это говорил не он, а кто-то другой, сидящий внутри него. Он не помнил ни Борджиа, ни короля Ричарда Первого. Саша вообще не знал, что это за король такой.

— Цезарь Борджиа собирался жениться на собственной сестре. От этого брака должен был родиться монстр. Он. Мне пришлось убить его. Вот и все. Далее. Экстер, ноябрь тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. Доктор Рослин Д'Онстон намеренно берет на себя вину за чужое преступление. Его отправляют на эшафот утром двадцать третьего февраля тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. Меня трижды возводили на виселицу, палач трижды дергал рычаг и трижды под моими ногами заедали задвижки люка. Я так и не был повешен тем февральским утром. Правда, позже это невероятное происшествие почему-то приписали несчастному юноше из соседней камеры, хотя его никто никогда не вешал. Некоему Джону Ли. Этот случай получил название «Тройное чудо». О нем говорят и пишут до сих пор. Юля недоверчиво улыбнулась: