Сергей Донской - Матёрый

Ничего не выражающие светло-серые глаза скользнули по мёртвому лицу девушки, переместились на такое же бледное лицо Сани. Бесстрастный голос предупредил:

— Подумай хорошенько. Ты сказал: она была. Но и ты останешься в прошедшем времени, если сделаешь этот шаг. Никогда уже не будешь прежним. Это как черта, которую переступаешь. Возможно, остановиться вовремя — разумнее. Хотя лично у меня это никогда не получается.

— Когда мы начнём? — спросил Саня, не желая прислушиваться к рассудительному голосу собеседника.

— Сегодня ночью. — Громов пожал плечами, давая понять этим жестом: ты сам сделал свой выбор.

— Тогда… тогда вы уйдите пока… Оставьте нас… меня и её… — Санино лицо некрасиво сморщилось, как у всех мужчин, собирающихся заплакать.

— Я уйду. — Громов не придал своему тону ни единой соболезнующей нотки. — Но мою рубаху, пожалуйста, не забудь возвратить.

— Рубаху? — Саня забыл о том, что секунду назад сдерживал слезы. — Вы сейчас способны думать о какой-то дешёвой рубахе?

— Почему же о дешёвой? — Громов криво улыбнулся. — Она дорога мне, как память. А Ксюшу закутай в простыню. Там, в комоде, — он показал подбородком, — есть чистая. Все понял?

— Все понял, — процедил Саня. — Вот теперь я все понял.

— Ну и прекрасно. Теперь у нас будет полное взаимопонимание.

Прежде чем шагнуть за порог, подальше от испепеляющего Саниного взгляда, Громов невольно остановился возле ходиков с круглой кошачьей мордой вместо циферблата. Только теперь он осознал, что они тикали. Пуля, пронзившая тело девушки, начала совершенно иной отсчёт времени.

Свинцовый комочек сиротливо лежал на полу.

Громов поднял его, сжал в кулаке и вышел.

Курганск терпел присутствие человеческой живности со стоической покорностью зверя, свыкшегося с раздражающим, но неизбежным присутствием паразитов на своём теле. Всех разом все равно не прихлопнуть. Зато случайных жертв набиралось за день предостаточно.

Для них сколачивались тяжеловесные гробы, плелись уродливые венки, варилось смердящее варево из пластмассовой крошки, которое затем превращалось в псевдомраморные плиты с двумя главными датами в биографии усопших. Промежутки между рождением и смертью у всех проходили по-разному.

Возможно, Ксюхе повезло, что ей не суждено было очутиться на одном из стандартных оцинкованных столов, где её, голую, уложили бы среди прочих безжизненных тел, чтобы потерзать напоследок.

В этих полуподвальных чистилищах безраздельно властвовали нетрезвые типы в грязных халатах и резиновых перчатках по локоть. Под марлевыми повязками — ухмылки, в руках — скальпели и всякие прочие хирургические штуковины, от одного вида которых нормального человека берет оторопь. Таким ничего не стоит извлечь твой мозг из черепа, нарезать ломтиками и всласть любоваться на него в микроскоп. Такие в два счета вскроют твоё тело Т-образным разрезом: сначала от соска к соску, потом — от груди до самого паха.

За вредность потрошителям полагалось молоко, хотя они предпочитали совсем иные напитки, без которых им трудно было выглядеть обычными людьми.

С пьяных же какой спрос? Никакого.

Душным летним вечером в одном из курганских моргов судмедэкспертизы двое паталогоанатомов с ленцой трудились над бледно-губой мужской головой, которую следовало соединить с уже опознанным телом. Это был некий Пафнутьев — судя по бирочке, привязанной к большому пальцу левой ноги. Медикам было плевать, кем был этот человек и за что его убили. Зато труп их немного развлёк.

— Прикинь, — сказал один патологически хмельной анатом другому, — являешься ты к Якубовичу на «Поле чудес», достаёшь свёрточек и вручаешь в дар тамошнему музею. Он: «Интересно-интересно, что там у вас за сюрприз?» — «А вы разверните и посмотрите»… Бряк! Готов Якубович. Все слова с буковками позабыл…

— Пых-пых-пых!

Смешливый коллега затрясся от хохота, отчего кривая игла в его руке прихватила кожу на скуле головы как попало, внахлёст.

— Кончай смешить, — попросил он. — Видишь, шов из-за тебя испортил.

— Да кому он нужен, жмур этот, вместе со своим швом? Им теперь и родная мать любоваться не станет… Давай-ка лучше по пятьдесят.

Патологоанатомы оставили многострадального Пафнутьева в покое и занялись более приятным занятием. Губы на забытой ими голове жалко кривились, ибо повреждённые лицевые мышцы были не в состоянии придать ему строгую посмертную маску.