Сергей Донской - Матёрый

— Сей…час, — беззвучно пообещала Ксюха. Слабо, едва заметно дрогнули её коленки, лишь этим движением последних сил. Оказалось, что умирать — не только больно и страшно. Это ещё и стыдно, бесконечно стыдно перед теми, кому оставляешь на попечение своё бесполезное, уже никому не нужное тело.

И тогда Ксюха ещё раз собралась с силами и побежала прочь, по изумрудному лугу своего детства. Она догнала солнце, и оно оказалось прямо над головой — сначала огромное, как небо, потом крошечное, как светлая искорка во всепоглощающем мраке.

Наверху негромко звякнуло. Затем прозвучало несколько торопливых шажков, завершившихся мягким стуком. Громов озадаченно поднял взгляд к потолку и осведомился:

— Надеюсь, она не посуду там бьёт?

— Ксюха! — крикнул Саня, не прекращая жевать. — Кончай буянить! Спускайся вниз, скоро поедем!

Никакого ответа.

— Строгий ты, — сказал Громов с непонятной интонацией. — Все покрикиваешь.

— А как же иначе? — Саня передёрнул плечами. — Чем меньше женщину мы любим, тем… бу-бу-бу, утум, угум. — Хруст картофельных ломтиков сделал продолжение цитаты совершенно неразборчивым.

— Ах да, забыл. — Громов усмехнулся. — Ты же поэт. Почитаешь что-нибудь своё на прощание?

— Нет. — Саня с усилием проглотил один ком и тут же принялся энергично жевать новый. — Вам поэзия ни к чему. Это вам Ксюха проболталась, что я сочиняю?

Громова отказ немного задел, сделал язвительным.

— Сам догадался, — сказал он. — У тебя выражение лица поэтическое. Сонное, унылое. Вылитый лирик.

Саня покосился на него, посмотрел вверх и опять подал голос:

— Ксюха! Поторапливайся! Оглохла, что ли?

Полная тишина. Выждав несколько секунд, Саня сердито грюкнул отодвинутым табуретом, со звоном швырнул вилку в пустую тарелку и отправился на второй этаж. Громов, неодобрительно покачав головой, отправил в рот порцию горелой картошки и неохотно захрустел ею, дивясь полному отсутствию аппетита. Над его головой раздались Санины шаги, раздражённо отбиваемые босыми пятками, а потом опять стало тихо. Слишком тихо. Громов отхлебнул из чашки полуостывший чай и тоже решительно встал из-за стола. Похоже, эту ребятню было пора брать за шкирку и везти в город силком. Никак не желали они завершать свои затянувшиеся каникулы.

А Громов спешил. Приняв решение возвращаться, он не хотел оставлять себе время на размышления.

Тем более теперь, когда рядом появилась девушка, которую ему упорно хотелось называть Ксюшей. Так, черт знает до чего можно докатиться.

Поднимаясь по лестнице, Громов прихватил старые спортивные штаны, перепачканные краской, дырявые кеды и неопределённого цвета свитер. Оставалось запихнуть во все это непризнанного гения, подогнать шлепком почитательницу его таланта и уматывать из посёлка. «Пока не поздно», — закончил про себя Громов.

Но молодые отнюдь не торопились. Саня стоял на коленях спиной к Громову и обнимал жену, а она, поваленная им на пол, как попало разметала свои длиннющие ноги и окончательно позабыла все приличия.

— Обалдели!? — рявкнул Громов. — Марш вниз!

Мы уезжаем!

И тогда Саня обернулся. В его глазах читалось такое неподдельное отчаяние, что все стало ясно ещё до того, как прозвучали слова, произнесённые усталым, безжизненным тоном:

— Поздно… Раньше надо было… Теперь все…

А крови вокруг Ксюши оказалось не так уж и много. Её впитала синяя хлопчатобумажная ткань рубашки, ставшей от этого почти чёрной. Громов перевёл взгляд на пробитое пулей окно. Трещинки весело золотились вокруг поставленной кем-то точки. Была жизнь и — закончилась. Не для всех — для Ксюши.

Жила-была красивая девочка, выросла, вышла замуж и погибла. Точка.

— Я же хотел уехать, я просто хотел уехать, — тоскливо прошептал Громов, обращаясь неизвестно к кому.

— Что вы сказали? — очень вежливо переспросил Саня. — Уехать? Куда? Как? Её же убили, разве вы не понимаете?

Делая подчёркнуто выверенные движения, словно смертельно пьяный человек, изображающий из себя трезвого, Саня осторожно опустил голову жены на пол, оправил на ней рубаху и поднялся на ноги, с явным трудом преодолевая земное притяжение. Потом он молча стоял на месте, безуспешно оттирая ладони от засохшей крови, и смотрел Громову в глаза, как будто ждал каких-то объяснений. Что ему можно было объяснить? Какими словами?

— Вот, набрось. — Громов протянул парнишке принесённые вещи.

Тот послушно натянул штаны, свитер, сунул ноги в стоптанные кеды. Все оказалось чрезмерно большим для его тщедушной фигуры, особенно большой была беда, неожиданно свалившаяся на его плечи.