Сергей Донской - Матёрый

— Он что, сломан? — спросила она разочарованно.

— Нет, — ответил Громов. — Просто он перенял хозяйский взгляд на окружающую действительность.

— А хозяин мизантроп?

— Убеждённый.

— Тогда пусть хозяин послушает… — Ксюха медленно обернулась и продекламировала:

— Верь, настанет день ясный, и печаль пройдёт вскоре. Станет нам с тобой ясно: горечь — это не горе… Нравится?

Это я сама сочинила. Саня меня выругал. Он сказал, что это дамская лирика, сентиментальная чушь. У него совсем другие стихи, мрачные. Чаще всего — про смерть.

— Что он может знать о смерти? — Громов перевернулся на бок и опёрся на локоть, чтобы лучше видеть собеседницу. — Пусть лучше пишет о жизни, хотя он и в ней, наверное, ни черта не смыслит.

— Никто не знает, что такое жизнь и что такое смерть, — тихо сказала Ксюха. — Все только делают вид. Но это даже хорошо. Иначе было бы страшно.

Или просто скучно.

Выглядела она какой-то грустной и присмиревшей, как заблудившаяся девочка, которая уже не надеется на то, что её найдут, а потому не тратит время и силы на бесполезные слезы.

— Ты чем-то расстроена? — спросил Громов, не торопясь покидать своё ложе. После непривычно затяжного дневного сна он чувствовал себя опустошённым и разбитым.

— О, поводов для огорчений сколько угодно, — отозвалась Ксюха с напускной беззаботностью. — Но вас это не касается. Вы идите есть. Саня, наверное, уже весь извёлся, дожидаясь.

— Ему полезно, — буркнул Громов, дивясь беспричинному раздражению, прорвавшемуся наружу вместе с этой короткой фразой. Он понимал, что ему не подобает вести себя, как какому-то капризному мальчишке, но упрямо продолжал лежать на диване, забросив руки за голову и ожидая неизвестно чего.

— Подъем, лежебока! — Ксюха подошла совсем близко и остановилась над Громовым, строго глядя на него сверху вниз.

Её одеяние было слишком коротким, ноги — чересчур длинными, а собственные джинсы сделались вдруг такими тесными, что продолжать валяться в них стало просто неприлично. Громов поспешно вскочил с дивана и попытался скрыть смущение неестественным покашливанием.

— Что с вами? — невинно осведомилась Ксюха. — Вас прямо подбросило. Какая муха вас укусила?

Не дождавшись ответа, она тихонько засмеялась, но смех этот был таким же наигранным, как кашель Громова. Их взгляды на мгновение притянулись друг к другу, столкнулись и сразу разлетелись в разные стороны, не желая выдавать своих маленьких тайн.

— Идите, — попросила Ксюха едва слышно и внезапно повысила голос до умоляющего выкрика:

— Идите же!

Громов направился было к двери, но вдруг остановился и сказал:

— Ты, девочка, главное — не вешай нос. Сейчас подкрепимся, а потом я доставлю вас к родителям.

Не страусы — головы в песок прятать. А к Процентщице вместе заглянем. Я постараюсь убедить её подождать ещё пару месяцев.

— Процентщиц можно только топором убедить, — вздохнула Ксюха.

— Есть и другие методы воздействия, — возразил Громов так уверенно, словно ему были известны таковые. — В общем, помогу тебе… вам чем смогу.

— Вы не сможете помочь, но все равно — спасибо, — слабо улыбнулась Ксюха.

— Благодарить рано, но все равно — пожалуйста. — Громов улыбнулся в ответ.

Он шагнул за порог и едва не столкнулся с Саней, который неслышно поднялся по крутой лестнице.

Маленький настырный соглядатай, встревоженный затянувшимся отсутствием молодой жены, явился контролировать ситуацию. О его неудовольствии свидетельствовали скрещённые на груди руки и выпяченная вперёд бородёнка.

— Картошку второй раз разогреваю, — сообщил он обличительным тоном, переводя глаза с Громова на Ксюху и обратно.

Очевидно, он говорил правду. Снизу явственно тянуло горелым.

Ксюха была рада тому, что осталась одна. Сейчас это было ей необходимо. Она терпеть не могла сумятицы в мыслях и чувствах, всегда стремилась к уединению, когда требовалось прийти в себя.

И ещё она устала, очень устала. Ей надоело нянчиться с Саней, надоело утешать и воодушевлять его, опостылело бодриться самой, делая вид, что ничего страшного не произошло, что все образуется и уладится наилучшим образом. Ксюха не рассчитывала, что муж будет носить её на руках, такую картину даже смешно было представить; но и она не могла вечно нянчиться со своим требовательным сокровищем. Ей все больше не хватало крепкого мужского плеча, на которое можно опереться в трудную минуту.