Пять в яблочко

Утром первомайский номер «Красной протирки» висел в ленинском уголке. Все были довольны. Один ответственный редактор товарищ Колпаченко ходил скучный, и башка вся в зеленой краске.

Вот вы теперь и посудите, кому легче: центральному редактору или ротному? Оно, конечно, Николаю Ивановичу Бухарину, может, тоже как Феликсу Яковлевичу Кону, нелегко было первомайский номер выпустить, но все-таки считаю, что ротному много тяжелее пришлось.

Предлагаю в связи с 5 мая почтить борца и героя красноармейской печати в ротном масштабе товарища Степана Колпаченко!

Кузьма Иванович Корнеев ничем не выделялся среди остальных ребят, прибывших из деревни в зипунах, украшенных заплатами, в лаптях и мохнатых шапках. Только и отличали его по копне рыжих, густых, торчащих из-под шапки волос.

Однако в роте с Кузьмой большая перемена вышла. Ребята сильно удивлялись:

— Уж больно чивой-то задается Кузька: не плюй на пол! не ругайся матом! не будь неряхой!

И понесет, и понесет…

А вскорости бойцы еще больше диву дались. Глядят, в стенной газетке о непорядках в роте расписано, а внизу подпись полностью, «Кузьма Корнеев».

— Только эфто, братцы не дело. Свой парень, и вдруг про нас же брякнул. Нехорошо это, — обижались товарищи на Кузьму.

А Кузьма в ус не дует и вторую заметину черкнул про хороших красноармейцев во взводе.

Ребята уже похваливать стали: справедливый, дескать, военкор — и про хорошее и про плохое пишет. Деляга-парень!..

Так вот, по прошествии времени, приехали Кузьму проведать отец с матерью… Отпросился у командира Кузьма и вскоре расположился со стариками в соседней с казармой чайной и потребовал парочку…

Кузьма рассказывал про службу в Красной армии, про внутреннее и международное, а старик восторженно щупал кузькину гимнастерку и штаны:

— Важно, важно, брат, проживаешь! Штаны-то на тебе знатные.

Кузьма расспрашивал о деревне, потом намусолил огрызок карандаша и стал писать корреспонденцию…

— Ты это што, в газетину пишешь, сынок? — осведомился папаша. — А ну-ка прочкни, послухаем, какой ты умник стал.

— Здорово, Кузьма, хлещешь, ей, ей, важно, — похвалил отец и вдруг, засмеявшись чему-то, выпалил:

— А што, Кузька, а про нас описать в газетину могешь?

— Могу… только как же?

— Да, прямо, как есть, вот меня со старухой полностью опиши и обозначь: Иван Ягорыч и Матрена Федоровна супруги Корнеевы и прочее…

Кузьма снова пососал карандашик и, пыхтя, стал писать. Кончив, он прочел:

«Граждане деревни Пузатовки Иван и Матрена Корнеевы до сих пор невежественны и привезли сыну самогону-первачу, каковой не полагается употреблять сознательному бойцу Красной армии и беспощадно был вылит в помойную яму. Вышеозначенные граждане вдобавок находятся в лапах пауков-попов, исполняя их требы… Красноармеец, учись как можно лучше, чтобы, приехав домой, пробудить деревню к новому быту».

Иван Егорыч расплылся в улыбке.

— Ай-да, Кузя, ай, уважил стариков, как размалевал — не пожалел!

Потом, став серьезным, сказал:

— Вот что, сынок: пронял ты меня, даю тебе родительское слово, как приеду в деревню, в момент аппарат изничтожу…

— Вань, а Вань! Ты почему ничего в стенгазету не пишешь?

— Чего писать-то, коли я и так, почитай, чуть ли не в каждом номере участвую — ребята описывают… С меня и этого достаточно!

— У нас этот номер стенгазеты прямо незаменимый!

— Это хорошо. Чем же?

— Полгода висит, а новым его не заменяют.