Ты - Алана Инош

Мои белые элегантные сапоги стучали каблуками следом за растоптанными кирзачами Воробьихи. А что поделать? Не нашлось пока лекарства для разбитого сердца Герды, закружила её метель, запорошила и разум, и дорогу. Цедя через соломинку коктейль из безумия, зелёного драконьего огня и чёрного океана безысходности, я уже не различала, где плодородная почва для размышлений, а где просто городская грязь… Грязь, на которой не могло вырасти ничего, кроме больных трущобных одуванчиков.

Щедрой рукой я заплатила за «бухло и жрачку» и попала в «хоромы» Воробьихи – однокомнатную квартирку. В этом царстве тараканов, пустой стеклотары, тряпья и хлама даже присесть было сложно, не испачкавшись при этом, и на табуретку Воробьиха галантно постелила для меня свою робу, вывернув её подкладкой наружу. В углу под кухонной мойкой воняло переполненное мусорное ведро, а по столу, среди хлебных крошек, грязных консервных банок и тарелок нагло и неторопливо полз жирный таракан. Воробьиха мигом смахнула со стола всё лишнее, а усатого наглеца щелчком запустила в полёт через всю кухню.

Есть и пить в такой антисанитарии не хотелось… Вино я отхлебнула прямо из горлышка картонного пакета: предложенный мне стакан выглядел сомнительно. А Воробьиха, стащив со всклокоченной головы шапчонку, вовсю уплетала тушёнку прямо из банки, откусывая большие куски хлеба.

– Ты чего не ешь? Вот, бери колбасу, хлебушек… Ну, и рассказывай давай, что у тебя стряслось…

Что у меня стряслось? Да просто небо рухнуло на меня, изранив с головы до ног осколками звёзд… Но разве об этом расскажешь, не прослыв чокнутой? И поймёт ли суть моей проблемы моя собутыльн… то есть, собеседница? Обнаружение сходства облика человека и выбранной им бутылки с выпивкой было, по-видимому, потолком её способностей.

– …Ну вот, как откинулась я с зоны, так они меня в оборот и взяли. Ладно, хоть ума хватило у меня ноги сделать в другой город. И пешком шла, и зайцем в электричке, и велик у пацанчика одного одолжила… Ну, вот… – Воробьиха срыгнула воздух, налила себе ещё одни «полстаканчика», опрокинула в себя. – На велике-то этом ДТП у меня и вышло…

У Воробьихи вышло ДТП на велосипеде, а моё сердце врезалось в непреодолимую преграду – стену неверия. Апрель на своём исходе швырял в грязное окно снежную крупу и не хотел показать мне дорогу к эликсиру для слепых душ и сердец. Одна капля этого средства превратила бы сердце моего ангела в кристалл, в котором отразилось бы всё, что я чувствую… Потому что слов и дел, как выяснилось, было мало, чтобы она поверила мне.

– …Ну вот, короче, он и говорит: «Сымай трусы, расплачиваться будешь». Ну, а я ему насосом-то промеж глаз и захреначила. Ладно, хоть не монтировкой, но кровищи тоже – будь здоров было. Живой остался, тока окривел малёхо на один глаз…

Увлекательный рассказ Воробьихи был прерван звонком в дверь.

– Обожди, посиди тут.

В прихожей послышался женский голос – жеманно-приторный и противный, как несвежий корж с лёгкой алкогольной пропиткой:

– Ма-ань… А я к тебе… И не с пустыми рука-а-ами, хи-хи!

– Чего там у тя? – ворчливо спросила Воробьиха.

– Как чего? Фуфырик! – ответила гостья.

– Фуфырик – это хорошо. Тока, Тонь, ты не обижайся, но в плане любви сегодня ты пролетаешь, как трусы над Магаданом… У меня принцесса в гостях… И огненной воды у нас – до хрена! Но и твой подарок сгодится. Водки мало не бывает!

– Ка-а-акая ещё такая принцесса?! – В голосе гостьи зазвенела истеричная нотка. – Это чё, Зинка из соседнего подъезда, чё ли? Ну, я этой лахудре щас её три волосинки-то повыдергаю…

– Э-э, притормози, мать! – В прихожей слышались звуки возни. – Какая Зинка? Это жар-птица самая настоящая ко мне залетела!

– Птичка? – психовала гостья. – Ну, щас она у меня пёрышек в хвосте недосчитается…

Решив, что с меня хватит этих «свинцовых мерзостей», я встала и пошла к выходу. В прихожей в свете грязной лампочки можно было увидеть картину маслом: Воробьиха пыталась дотянуться до бутылки водки, которую держала на отлёте дама постбальзаковского возраста, в пёстром домашнем халате и чёрных колготках, вульгарно и аляповато накрашенная, с обесцвеченными волосами, стянутыми на затылке в жидкий хвостик. Она была не такой сморщенной, как Манька, но следы злоупотребления на её лице тоже проступали весьма явственно. Упираясь Воробьихе в грудь, она не позволяла ей достать заветный «фуфырик», отводя руку с ним как можно дальше. Увидев меня, она несколько опешила и пробормотала: