Gurulev - Rosstan

– Придумать надо что-то, Северьян.

Никодим Венедиктов, заглянувший к председателю, сказал пасмурно:

– Несознательный народ – бабы. Моя кричит: «Пропади ты пропадом со своей коммуной! Бей корову да вези, меняй на хлеб. Ребятишек жалко». А того не поймет, что нет теперь моих коров, а есть общие. С мутовкой налетает драться.

– А может, и верно забить пять-шесть старых коров? – Северька выжидающе смотрит на председателя.

– Не просто все это. С женщинами надо скандалить. Трудно отдать свою корову за хлеб, который разделят на всех. Так что еду я сегодня, вернее, завтра утром, в уезд. Может, хлеба раздобуду. Попытка – не пытка, а спрос – не беда.

Уездный ревком имел хлеб, которым он помогал нуждающимся партизанским семьям. Вот об этом-то хлебе и думал Иван Алексеевич. «Выпрошу хлеба, на колени встану, а выпрошу, не дам коммуне разбежаться».

Возвращения Лапина ждали все. Коммунары – с надеждой, что Иван привезет хлеб, другие с любопытством: поддержит ли своих новая власть.

Хлеб коммуне дали.

Не успел Иван напиться с дороги чаю, как о его приезде и о том, что хлеб получен, знал чуть ли не весь поселок. К председателеву пятистеннику потянулся народ. Пришел и Ганя Чижов.

– Ты знаешь, паря Иван, чо я пришел тебе сказать? Вчерась всю ночь думал и решил: принимай меня в коммуну. Как есть я бывший партизан…

– Не я принимаю, совет. Заявление подашь. На той неделе его рассмотрим и решим.

Ганя испугался. Хлеб до той недели привезут и разделят. Опоздать можно.

– Нет, – сказал Ганя, – я с сегодняшнего дня вступаю.

– А что ты сразу не вступил, там еще, на собрании? – хмуро спросил Северька, но, увидев, как строго взглянул на него Иван, осекся.

Новый член коммуны Северьку не радовал. Толку от такого работничка немного. Лодырь Ганя наипервейший. Хозяйство у Чижова скудное. Две дойных коровы с середины зимы от бескормицы шастали по чужим дворам. Тощие, ребрастые коровенки нахально лезли через жердинник, большими ртами хватали сено. Бить голодную животину – рука не поднимается. Вот их хозяина бы, да палкой, до крови.

«Ладно, – подумал Северька, – работать мы его научим. А не принять Ганю с его бороной – нельзя».

Не знал Северька того, что умел когда-то в своей молодости Ганя работать. Свирепо бросался на нужду. Только не хватило у Гани силенок одолеть ее, нужду-то. С тех пор много времени прошло. Опустился, опаскудился Ганя в своей нужде, привык к ней.

Иван Алексеевич улыбается коммунарам.

– Дали нам хлеба. Часть на семена пустим, часть смелем.

– Круглый хлеб дали?

– Круглый, – подтвердил Иван.

Коммунары тут же решили: хлеб на мельницу не возить – дорого это, когда каждый фунт на учете – а молоть по домам, ручными жерновами.

Веселее стало за столом в коммунарских домах.

Небо по-прежнему было белесым и размытым, лопалась от холода голая земля, звенел, посвистывал в камнях ледяной ветер. Тощали коровенки. Крючились, подбирали под себя тонкие ноги овцы. Убывал аргал, сложенный вдоль заплота. Кончится – тогда хоть матушку репку пой.

А между тем над коммуной собиралась первая гроза. Написал кто-то в Читу письмо. Все вроде правильно написал. Почерком аккуратным. Написал о том, что нет в Караульном коммуны: люди, которые называют себя коммунарами, живут каждый по себе, своим хозяйством. Общего ничего нет. Хлеб получили – и разделили. Не коммуна, а обман. Обманывают Советскую власть и над ней смеются. У правой руки председателя коммуны Северьяна Громова дружок за границей часто бывает. Подписи под письмом не было.

Из Читы нагрянуло начальство. Наняв в уезде подводу, перед закатом солнца проверяющий Ильин въехал в Караульный. Первым его встретил Ганя Чижов. Ганина избушка в поселке крайняя, и он поневоле знал: кто приехал, кто уехал.

Увидев подводу, Ганя вышел к дороге, собирая морщины у глаз, вглядывался в незнакомца.

– Здорово, товарищ, – не выдержал Ганя. – Нос вон белый. Ознобился.

Ильин схватился за нос – недоглядел в дороге. Возница остановил лошадь.

– Три скорей снегом, – скомандовал Чижов, – не то, борони бог, как болеть будет.

Ильин тер нос, разминал затекшие ноги, с любопытством поглядывал на странного мужика. Приезжий тоже вызвал в Гане законный интерес.

– Здешний вы, видать? – сказал Ильин.

– Я-то?

– Да, вы.

– Здешний я, паря, здешний, – обрадованно зачастил Чижов. – Живу в этой избе. Тебе кого надо?

– Коммунаров буду искать. Есть они у вас?

Ганя еще больше обрадовался.