Gurulev - Rosstan

– Все так, хозяин, – ответил Ильин и старательно занялся чаем.

Потом разговор мягче пошел, добрее. Сергей Георгиевич увидел, что Ильин – человек городской и не все сразу может понять, – опять же, нет в нем начальственного зла, – говорил спокойно, объяснял обстоятельно.

– Вот и посуди теперь: коммуна мы или нет. Постарайся в нашу шкуру залезть. Тогда тебе все сразу понятно станет.

– Я и так понял.

Уже за воротами Лапин сказал приятелю:

– Теперь к Темниковым пойдем. Их тут два брата одним домом живут. Мужики хорошие. Только горячие маленько.

– Хватит на сегодня. Домой пойдем.

– Смотри. Дело твое. А то, может, еще что не ясно?

– Все ясно, – Ильин поглубже натянул шапку. – Неужели ты думаешь, что я тебе не верю? Верю! Только должен же я и свою работу выполнять. И чтоб с этим делом покончить – еще один вопрос. Из письма же. Что тут у вас за комсомолец, который контрабандой занимается? Дело, конечно, не мое, но раз в письме написано – должен выяснить.

– С этим делом посложнее, – Лапин потер подбородок. – Местные условия. Походы за границу никогда зазором не считались. Да потом – какая это заграница, если на той стороне и сено косили и скот держали? Земли-то там пустуют.

– Но теперь-то условия изменились.

– Условия – да, но не сознание. Контрабандиста у нас не выдают. А захочешь дознаться – врагом станешь.

– А ты этому парню возьми и запрети неположенным заниматься. Он комсомолец – понять должен.

– Не просто это. Сотни лет было можно и вдруг нельзя.

…Гость уехал через три дня, твердо пообещав прислать в ближайшее время землемера. И еще обещал похлопотать ссуду для коммуны.

А ссуда была очень нужна. Лапин, помотавшийся по белу свету, видел немало. Забайкальские низкорослые коровенки, дающие по три-четыре литра молока, его не устраивали. Дадут ссуду – купит коммуна породистый молодняк, разведет стадо на удивление всем.

Три дня прожил Ильин. Три дня прошло. Идет ведь время. А зиме конца-краю не видно. Небо белесо. Воет в трубах ветер. Тощает, вымерзает скот. Трескается земля. Рыщут по степи волчьи свадебные поезда. Берегись, путник.

VI

Неуютно стало в крюковском доме. После тяжелого разговора с Николаем отец ходит хмурый, покрикивает – все ему не так. Уехал Николай раньше срока – так, по крайней мере, всем кажется, – мог бы еще дома пожить. Обиделся, видно.

Усте особенно тяжело. Ни с того, ни с сего отцу поперек дороги Северька стал. Николай уехал – без Северьки, дескать, тут не обошлось.

А у Усти не идет парень из головы. Коров ли доит, хлеб ли стряпает – видит глаза Северькины, слышит его губы. И только, странное дело, не может вызвать в памяти лицо Северьки. Как улыбаются губы – видит. Как набегают к его глазам веселые лучики – видит. Подумает, к примеру, о Федьке, сразу же появляется перед глазами рыжий Федька. О Северьке подумает – только губы, только глаза. Это мучило и пугало.

Мать замечать за Устей стала: тоскует девка. Жалко дочь. Поговорить бы о ней надо, да как к мужу подступишься. Хозяйства во дворе прибавилось, и отяжелел Алеха характером.

Устя подоила вечером коров, процедила молоко сквозь частое сито, разлила по мискам, вынесла в сени морозить. Вернулась раскрасневшаяся: показалось ей, что мимо их двора проскрипели по снегу Северькины шаги. На вечерку пошел.

Усте тоже надо на вечерку спешить. Хорошо ей там, в дымной и жаркой избе, где пол и стены дрожат от молодого бездумного веселья. И Северька весел, и она, Устя, забывает свой хмурый дом.

Устя скинула старенькие унты, надела валенки. Из сундука вытянула шаль: по синему полю большие красные цветы.

– Опять на вечерку, – сказал отец. Усталый, он сидел около стола и дымно чадил самокруткой. Узловатые руки тяжело лежали на коленях, из-под рубахи остро выпирали лопатки. – Не болит душа…

Ничего вроде обидного не сказал отец, а Устя вдруг заревела в голос, бросилась в горницу.

Алеха в досаде окурок на пол бросил. Пнул кота Тимоху, подвернувшегося под ноги. Кот утробно мяукнул, вздыбил шерсть, метнулся под печь.

– Чего ревешь, дура? Не держу я тебя, иди.

Устя и сама думает, – к чему в слезы ударилась? Ничего вроде обидного отец не сказал. Видно, просто время реветь пришло. Или душа обиду накопила. Но как теперь на вечерку зареванная пойдешь?

Мать у печи стоит.

– Неладно что-то у нас в доме.

– Хватит тебе, – Алехе самому непонятна своя злоба. – Выпить у тебя найдется?

Северьке на вечерке нет веселья без Усти. Визжит, поет гармошка, пляшут разгоряченные девки и парни. А Северька в углу сидит. А тут еще одно переживанье: вторую неделю рыжего Федьки нет. Всегда возвращался из-за границы через день-другой, а нынче как сгинул. Где его черти носят? А может, попался кому-нибудь на той стороне. Ведь многие о Федькином партизанстве помнят.