Reshetko - Chernovodie

– Мне оставь, мне! – визгливо закричал Генка. – Уйди, гад! – Он остервенело вцепился одной рукой в Федькины волосы, а другая тянулась к просыпанной муке, которую своим телом прикрывал Федька.

Сухов с интересом наблюдал за дерущимися мальчишками, затем неторопливо подошел к ним, мягко подцепил носком сапога сцепившиеся тела и презрительно отбросил в сторону.

– Брысь отсель, кулацкое отродье! – и втоптал каблуком оставшуюся муку глубоко в землю.

Разлетевшиеся в разные стороны мальчишки молча поднялись с земли. Генке досталось меньше, а Федька со слезами на глазах потирал ушибленное колено. Ребятишки, понуро опустив головы, пошли на стан. Очередь тоже молчала.

Федька сидел около костра, не по-детски, глубоко задумавшись. По серым закопченным щекам мальчишки бежали слезинки, промыв на них белые полоски. Федька судорожно втянул в себя воздух, вытирая слезы тыльной стороной ладошки. Затем воровато оглянулся на вход шалаша. В его детских глазах застыли страх и жалость. Он боялся матери, сильно изменившейся в последнее время, ее пугающего равнодушия. Он боялся за нее, боялся за себя, боялся остаться один с Коськой на белом свете. Он изо всех своих слабеньких силенок пытался поддержать мать.

Около костра остановилась Акулина Ивашова, невысокая худенькая женщина с постаревшим раньше времени лицом. Она внимательно посмотрела на мальчишку, на его растертые по щекам слезы и спросила:

– Тезка-то где? Чего паек не получает, народу почти никого не осталось.

– В шалаше мамка, тетка Акулина! – тихо ответил мальчишка и отвернулся от женщины.

Ивашова, стоя рядом с заплаканным мальчишкой, участливо проговорила:

– Ты, Федор, сильно не переживай! Устала мать с вами, а Сухов седни есть, завтра – нет его!.. Мало ли дураков на свете!

Щетинина лежала на спине, уставив глаза на потолок балагана, перекрытого пихтовой лапкой. Хвоя уже подсохла и от легкого прикосновения отлетала, обнажая густую сетку из переплетенных тонких веточек. Акулина отсутствующим взглядом смотрела в потолок, а в памяти неожиданно всплыла картина престольного праздника. В их селе, Лисьем Мысу, праздновали на Покров день. Со всех соседних деревень в этот день поздней осени съезжались гости.

Как расцветал серый непогожий день! Гармони заливались серебряными переливами, на все село звенели задорные девичьи голоса. Она отчетливо слышала громкий голос подвыпившей свекровки-покойницы:

– А мы, девка, вологодские. Всю жизню так и прожили: холсты ткали, под иконы ср… Спасибо совецкой власти, землю дала, ситец в магазин привезла! – свекровь бесшабашно хохочет, подталкивая невестку в бок.

Акулина морщится от толчков свекрови, а ее все трясут и трясут…

– Мамка, мамка! – сын испуганно тормошит Акулину. – Мамка, не умирай! – Федька припал к матери худым тельцем. – Мамка, не умирай! Как мы с Коськой будем! – Не сдерживаясь, плакал горючими слезами Федька, голос его дрожал. Он все тряс и тряс за плечи мать.

Акулина очнулась. Руки уже не так сильно гудели от усталости. Немного отдохнувшая, она с особенной остротой ощутила голод и тупую боль в желудке.

– Мамка, получи паек! Ись охота! – почувствовав перемену в настроении матери, просил сын. – Закроет комендант склад и не даст муки! – продолжал канючить Федька.

– Посмотри за Коськой! – приказала она сыну и, пятясь, полезла из балагана.

Склад находился рядом с палаткой коменданта. Это был наспех сделанный сруб, с низкой односкатной крышей, крытой берестой и придавленными сверху земляными пластинами из свеже-нарезанного дерна. Ошкуренные топором толстые бревна еще сочились свежей смолой, а в лучах закатного солнца они, казалось, только что были облиты водой. Маленькая низкая дверь, грубо сколоченная из колотых досок, открыта. Вместо крыльца перед дверью лежала такая же колотая доска на двух столбиках, вкопанных в землю.

На крылечке сидел Поливанов. Он неодобрительно посмотрел на женщину:

– Задерживаешься, милая! Я ведь вас, прынцесс, ждать не буду! – Он открыл амбарную книгу. – Какой бригады?

– Лаврентия Жамова! – бесцветным голосом ответила Акулина. – Щетинина моя фамилия.

– Щетинина! – пробурчал Поливанов. Его черный палец уткнулся в конец списка. – Двое рабочих, один иждивенец! – Он поднял голову и осуждающе посмотрел на женщину. – В обчем без разницы, все одно три иждивенца получается!

– Побойся бога, Поливанов, хоть одну порцию работника выдели!

– Не проси, бабонька! Всей бригаде урезали; план выполнишь, тогда получай!