Reshetko - Chernovodie

– Работать надо, а не хлеб клянчить! – стенки у палатки заколыхались, и, согнувшись, из нее вышел комендант. Он выпрямился, поправляя кобуру, неловко сбившуюся на живот.

– Как же я выполню – голодная!.. – Голос Акулины дрогнул, на глаза, помимо ее воли, набежали слезы. – Грудное дите у меня!

– Это не моя забота! – Сухов лениво потянулся и уставился на женщину, ощупывая глазами всю ее фигуру, и, потеряв к ней интерес, презрительно процедил сквозь зубы: – У нас, Щетинина, в рабоче-крестьянском государстве, закон: «Кто не работает, тот не ест!» Вот так, дорогуша! – И снова неожиданно и громко рассмеялся; так же резко бросив смеяться, хмуро проговорил: – Учитесь у Зеверова, дал план – полный паек получил!

Глаза Сухова постоянно шарили по лагерю. Вдруг они плотоядно загорелись. Комендант хищно осклабился и нетерпеливо потер руки. Мимо палатки шла Мария Глушакова.

– Марья! – окликнул он женщину. – Ефим еще не подох?

У Глушаковой дрогнули плечи, словно ее чем-то ударили. Быстро справившись с собой, она подняла голову, посмотрела на упитанного, крепкого мужика и гневно сказала:

– Вот че я тебе скажу: бесстыжий ты, хоть и начальник!

Загоготав, Сухов нырнул в палатку.

– Марья, погоди! Щас муку возьму, вместе пойдем.

Глушакова остановилась, поджидая свою деревенскую. Акулина сняла с крюка кантаря наволочку с отвешенной мукой и догнала соседку.

Спецпереселенки медленно шли по набитой тропинке. С чисто женским любопытством Акулина спросила:

– Че, Марья, пристает?

– Проходу не дает, жеребец стоялый! – Она с досадой фыркнула. – Так и шарит глазами за воротником, кажись, все титьки помял!

Женщины ненадолго замолчали. Акулина смотрела на маячившую перед глазами крепко сбитую фигуру Марии и с завистью подумала: «Везет же бабе – одна; никто ись не просит! А тут…» – и поинтересовалась у землячки:

– Ефим-то как?

– Не жилец Ефим. Доконает его грыжа. Одни глаза да нос остались! – скорбно ответила Мария и тяжело вздохнула.

Акулина тоже вздохнула и неожиданно для себя проговорила:

– Че ты, Марья, кочевряжишься перед комендантом! У него не заржавеет, со свету сживет.

Глушакова резко остановилась, повернулась и удивленно посмотрела на Акулину.

Щетинина тоже остановилась и, опустив глаза, покраснела.

Мария усмехнулась и, сложив пальцы в кукиш, сунула его в сторону палатки:

– Хрен с маслом ему. Не я за ним, а он за мной покамест бегает!..

Акулина, не поднимая головы, виновато проговорила:

– Прости, Марья, что дурь с языка сорвалась! – Щетинина повернулась и сошла с тропинки, направляясь к своему шалашу.

Глушакова участливо смотрела вслед измученной женщине и вдруг негромко окликнула Щетинину:

– Слышь, Акулина! Че я тебе хочу сказать, он за муку ничем не брезговат! И деньгами берет, и золотишком! Сама слышала, как некоторые торговались!..

Холодно и пусто крестьянину в жилом месте, где не слыхать ни задорной петушиной переклички, ни протяжного мычания коров, возвращавшихся с пастбища, ни беспорядочно-ленивого лая собак. Слышны только в поселке номер шесть злобная перепалка соседей, горький детский плачь, ругань отчаявшихся матерей.

Лаврентий Жамов сидел на самодельной лавке около кострища. Он прислушивался к гомонящему стану, ловя открытой грудью свежий ветерок, и с надеждой посмотрел на запад.

Прямо за рекой солнце садилось в узкую черную тучу, низко висевшую над горизонтом, разрезав красный шар на две неравные половины.

– Дождичка бы с ветром! – молил бригадир. – Повалил бы деревья. Все легше! – Вспомнилась вдруг Акулина, изможденная, постаревшая, ее грудной Коська. Лаврентий тяжело вздохнул, вспомнив своих детей, умерших на барже.

Низко над лесом стремительно просвистела стайка уток. Лаврентий поднял голову, следя за черными точками, которые быстро перелетели реку, растворяясь в багровых лучах закатного солнца. Вода в реке пошла на убыль. На обсыхающих гривах между многочисленными озерами пошла в рост трава. По берегам озер в молодой зелени неутомимо скрипели коростели. У Жамова отмякло лицо:

– Скоро покос!

Из балагана вышла Анна.

– Ты долго будешь полуношничать?

– Иду, иду! Задумался маленько! – скупо улыбнулся Лаврентий.

– Задумался! – проворчала Анна. – Тебе все больше других надо!

– Ладно, мать, не ворчи! – миролюбиво проговорил Жамов и поднялся с лавки.

Под утро прошел обильный дождь. Сильный порывистый ветер раскачивал вершины деревьев. В тайге что-то ухало, потрескивало. Проснувшийся Лаврентий чутко вслушивался в глухой шум дождя, барабанящего по крыше балагана.