Reshetko - Chernovodie

«Кажется, снег пошел! – с беспокойством подумал охотник. – Пора сматывать удочки!» – Он заторопился назад, видя, как на глазах сухой снег засыпает лыжный след. Лыжник выкатился из леса на край поньжи. Над болотом, от края и до края, бесилась пурга. Распушив серебристые хвосты, летели над марью быстролетные кони. Белая мжа закрыла видимость от земли до низко нависшего неба. Все плыло, все струилось в этой сатанинской круговерти.

Ни солнца, ни лесного островка посреди болота – все было закрыто неистовым смерчем.

Иван вначале даже не за себя испугался, а стало жаль ему потраченных трудов.

«Засыплет петли к чертовой матери!» – огорченно думал охотник, и только потом до него стал доходить смысл случившегося.

– Господи, о чем я думаю! – вслух проговорил Иван. – Какие тут, к дьяволу, петли!..

Озноб прокатился по всему телу, не от холода, а от одной только мысли, которую старательно гнал от себя.

Иван растерянно глядел на бешеную свистопляску, в мозгу болезненными толчками билась единственная мысль: «Идти, только идти, иначе замерзнешь!»

Ветер злым лешим свистел на вершинах деревьев, юлой носился по сугробам, трамбуя и уминая их до плотного наста.

Пронзительный ветер забирался под телогрейку, выдувая остатки тепла, накопленного во время ходьбы. Заныли в пимах пальцы на ногах.

– Ладно, паря, паниковать; сумел влипнуть – сумей и выбраться! – приструнил себя охотник. Он лихорадочно соображал: – Сюда я шел по ветру; если ветер не сменился, значит, надо идти против него!

Охотник еще постоял какое-то мгновение, собираясь с силами; отер рукавицей снег, залепивший глаза, и, уже не раздумывая, ложась грудью на ветер, шагнул вперед.

Так он и шел, постоянно борясь с ветром. Лыжи на плотно убитой вершине сугроба разъезжались в разные стороны, скатившись по скользкому взлобку вниз, они с ходу зарывались в рыхлое снежное месиво, наметенное в межсугробье. Такая ходьба изнуряла лыжника. От чрезмерного напряжения ноги у него противно дрожали. Лыжник уже потерял счет времени, а лесного островка все не было.

Он машинально передвигал ноги, а в мозгу неотвязно сидела мысль:

– Промахнулся, мимо острова прошел… – и тут же копошилась другая – успокаивающая: – А может, еще не дошел… Трудно же идти против ветра да по рыхлому снегу… – Но с каждым шагом спасительная мысль испарялась, и оставалась только одна – до жестокости правдивая: «Промахнулся!»

– Иди, иди! – гнал себя постоянно Иван. – Иди, черт тебя возьми. Остановишься – сдохнешь!

Кужелев налегал грудью на ветер, скользил, разъезжаясь на застругах, утопал в рыхлом снегу. День кончался, а Иван все бился с непогодой. Ветер старался сбить его с пути, развернуть, и охотник невольно поддавался, уваливаясь под ветер, но потом, поймав себя на мысли, что идет в другую сторону, Иван снова разворачивался на ветер, подставляя лицо безжалостно секущей снежной крупе. Лыжник отворачивал голову, прикрывая щеку рукавицей. И когда казалось, что этому аду не будет конца, он почувствовал какую-то перемену. К вольному завыванию ветра добавился глухой рокот шумящих деревьев.

Тайга расступилась, укрывая от ветра вконец измученного человека. Иван остановился и с трудом перевел дух. От голода и усталости у него кружилась голова. Хотелось лечь в снег прямо здесь и не вставать.

– Не дури! – вслух одернул он себя и снова безжалостно приказал: – Иди, иди, сволочь, уже темнеет!

Кужелев с глухим стоном снова шагнул вперед. Лыжи проваливались в рыхлом снегу, точно тяжелые гири были привязаны к ногам. Иван тащился по тайге, обходя завалы, похожие на снежные горы, натыкался на деревья, падал, барахтаясь в снегу, поднимался, поправлял лыжные крепления на ногах и шел, шел, уже не зная куда.

Где-то наверху выла, бесновалась пурга. Уткнувшись носками лыж в один из завалов, Иван потерял равновесие; нога, подвернувшись, выскочила из крепления, и он упал в очередной раз.

Было тихо. Только иногда, где-то найдя лазейку между сучьев деревьев, дунет ветерок и утихнет. Сверху медленно падают снежинки, запорашивая скрючившуюся на снегу человеческую фигуру.

«Отдохну немного – сил больше нет!» – безучастно думает Иван и закрывает глаза. Хорошо и покойно. Не то снится ему, не то вспоминается…

… И чудится ему родная деревня, Лисий Мыс. Лежит он в полусне в жаркий июльский полдень. Приятно шумит осинник на свежем летнем ветерке. На стане позванивает посудой мать, она ворчливо переругивается с отцом. Иван ясно слышит голос матери и ответную воркотню отца. Но о чем они говорят, за что мать пилит отца, никак не может разобрать. Это его раздражает, он напрягает слух, но только отдаются где-то внутри родные голоса. Голоса доносятся все тише и тише…