Елена Кисель - Аид. Любимец судьбы

остального войска. В центре. Прямая как стрелка, гордая

и не собирающаяся оглядываться на лагерь, где осталась

ждать встревоженная Фемида. Нипочем не скажешь, что

перед рассветом дочь Зевса совсем не по-взрослому носи-

лась по лагерю, одурев от чувства грядущей битвы, и изма-

тывала солдат: «А где вы расположитесь? А разве рядом с

кентаврами не сатиры? А я бы их не ставила рядом, они же

друг друга не выносят…»

Посейдон решил сражаться пешим, стоял теперь

справа от Зевса, опираясь на копье. Секиру он после памят-

ных событий видеть не мог.

Я был на колеснице – слева.

Время, чтобы занять любые позиции, у нас оставалось:

Кроново войско медлило на своей стороне поля – притекло

за ночь, качнулось было навстречу с первыми проблесками

зари – да так и остановилось, затопталось на месте. Крона

не было видно: над головами лапифов возвышались лишь

гибкие шеи драконов, торчали великаны да титаны.

120

– Залипли, – процедил Посейдон, потрясая копьем. –

Поняли, с чем столкнулись, что ли?

И в ту же секунду неровная кромка воинов Крона на

том конце поля дрогнула. Земля задрожала под тяжкой по-

ступью великанов. Колыхнул небеса боевой клич титанов,

и воинственным ревом за спиной отозвались кентавры.

Когда до столкновения осталось совсем немного,

мы, не сговариваясь, секундно вскинули глаза в небо: то ли

чтобы не видеть перекошенных рож великанов, то ли удо-

стовериться, что наша клятва – Жертвенник – не до конца

растворилась в утреннем свете…

В небе над Олимпом, задевая крыльями облака, па-

рил орел.

– Хороший знак! – сказал Зевс радостно.

…первый бой мы позорно проиграли.

121

Сказание 4.

О подземном мире и начале

настоящей игры

Здесь, за глухим порогом,

Не слышен волн прибой.

Здесь места нет тревогам,

Всегда царит покой. .

Созвездий мириады

Сюда не шлют лучи,

Ни радости беспечной,

Ни скорби быстротечной –

Один лишь сон, сон вечный

Ждет в вечной той ночи.

Л. Суинберн

Спотыкаюсь. Мысль сцепляется с мыслью, память,

что свободно лилась до сих пор, хлестала черным потоком, похожим на воды Амсанкта, словно загустевает и не хочет

показать себя. Мнемозина, видя выражение моего лица, от-

ступает от меня бесшумно… ты куда, я же только начал!

И серебристых листьев вокруг нападало не слишком много, и черта не подведена, и все закончилось, и теперь я могу

позволить себе все, что угодно – даже вспомнить тот день.

В конце концов, в кладовых моей памяти завалялась

сотня-другая воспоминаний похуже, и мне придется выта-

щить и их, вытряхнуть пыльный покров, сплетенный из

гнева, ненависти, горечи…

Придется – если хочу, чтобы для меня все действи-

тельно кончилось.

Чтобы за плечами не было хотя бы памяти.

Чего мне стесняться? Мы были молоды, даже я.

122

От чего отворачиваться? То поле пропиталось ихо-

ром и кровью наших союзников века назад, а теперь на нем

сеют и жнут смертные, радуясь богатым урожаям. Боги,

если и бывают возле него, проходят, не вспоминая…

…тысячи тел. Движущиеся: сатиры и кентавры жи-

вучи, и агония их покидает медленно. В этом почти неесте-

ственная гармония, в хрипах и стонах – почти что песня.

Все брошены всеми: никто не добивает противников. Никто

не подбирает союзников. Войска чудовищ частью перебиты, частью – отозваны Менетием, своим предводителем, мы…

Сбежали.

Отступили, – приходится поправлять себя мыслен-

но. Нет, просто ушли, потому что кулак Ананки, который

ударил по нам, был слишком тяжел. И не было сил обернуть-

ся и глянуть на тех, кто умирал из-за нас.

Мы были молоды.

Мы начали слишком рано.

Мы все равно победили – века назад, и горластые

смертные аэды насоздавали песен, треплют Титаномахию

на каждом углу, а Аполлон воспевает наши подвиги на

Олимпе, аккомпанируя на златострунной кифаре, да так –

заслушаешься.

Правда, Фемида, если присутствует на таких пирах,

кривит губы и морщит нос, будто от кифары Сребролукого

несет тухлятиной. Но не говорит ничего: знает, что боги

просто не умеют петь о собственных поражениях.