Елена Кисель - Аид. Любимец судьбы

тя и приговаривая: «Из чего у тебя голова-то откована…».

Что? Мне сейчас к сатирам пойти и в красках распи-

сать, как после четвертого раза из головы у Зевса высуну-

лась рука с копьем, расширила трещину… и на свет белый

Афина заявилась не с воинственным кличем, а с криком:

«Сколько можно лупить?!» Рассказать, каким ликованием

встретили на Олимпе дочь Зевса? Ты не хуже меня знаешь,

Фемида, что ликование выразилось фразой Деметры: «А это

112

хорошо, что она на мать непохожа, мать была страшнень-

кая». А потом уже понеслось кто куда: ты и Гестия – пере-

вязывать Зевсу голову, Посейдон – в конюшню, плакаться

лошадям о горькой доле, Деметра просто бегала и голосила, а дочь Зевса…

Эта повела себя спокойнее всех. Поправила чуть

сбившийся шлем. Подошла ко мне, сощурила серые глаза,

глядя снизу вверх. И выдала:

– Я выбрала бы поле. Сатиры, кентавры и лапифы не

умеют драться в горах.

А пир по поводу рождения Афины скомкался и смял-

ся, когда пришло донесение о том, что армии Крона самое

позднее – через два дня будут у Хрисопотамии.

Что из этого мне сказать?

Фемида, стоя на протоптанной сатирами тропе, улы-

балась мягко, покровительственно. Голова, перехваченная

белой лентой, казалась перевязанной, как у Зевса.

– Ты еще не научился ценить неприкрашенную прав-

ду, сын Крона. Поживешь подольше – научишься.

Не ответил и не посмотрел в ответ (взгляд все рав-

но прилипает к формам титаниды, будь они неладны).

Вгляделся в ближайший холм – сюда, значит, лучников – и

вон туда, к западу. Плохо, что лучников мало…

– Что ты здесь забыла?

– Приехала в лагерь. Ухаживать за мужем.

Это что еще за новости.

Темнота впереди дышала в лицо ожиданием, вязкой,

осторожной тишиной. Поле будущего боя было как на ладо-

ни: гладкое, будто кто нарочно тесал, всех возвышенностей –

штук пять, все на нашей стороне. Длинное – сколько хочешь

войск уместится. Из мглы, ползущей от реки, попыхивают

нехорошие огоньки – драконы, все-таки драконы, хотя кен-

тавры возле своего лагеря еще какую-то тварь подстрелили.

Сварили и сожрали, а что за тварь – так и не поняли.

113

А наш лагерь за спиной, то есть, несколько лагерей –

сияют кострами и звенят приветственными криками. «Во

славу кроноборца!» – несется оттуда. Зевс расхаживает от

одних к другим – между травянистых лож сатиров, людских

шатров, древесных обителей нимф и дриад, плотных пала-

ток лапифов, разящих конских потом стойбищ кентавров.

Расхаживает с перехваченной отрезом ткани головой: скром-

ный белый хитон и легкость птицы в каждом шаге, на губах

– улыбка, в волосах – невесть откуда взятое ночью солнце.

А вокруг вздымается стон ликования: «С нами Зевс!»

Вернулся… оживший смысл. Ананка Крона.

Жену с собой приволок. Новую – взамен съеденной.

– Что, скоро свадьба?

– Не будет свадьбы. Война…

Фемида держится на тропинке чуть позади. Тропинка

– узкая, не то что дорога, по которой кентавры на водопой

шастают. Оглушительно пахнет полынью, полынью поросло

все поле, полынь глушит запахи лагерей, ее недавно смочил

дождь, и капли с запахом горечи остаются на руках и плаще.

Моя квадрига, однако, безмятежно лопает полынь, не боясь

отравиться – нашел, чем пугать детей Урановой крови…

– Подол намочишь. Давай подвезу.

Со мной в колесницу и мужчины не осмеливаются.

Ладно мужчины – Посейдон не всегда рискует: «Я уж лучше

на своей, брат… Кони у тебя будто от Тартара родились».

А Фемида, правдолюбивая дочь Неба и Земли, подол хи-

тона приподняла и лезет спокойно. И кони ничего, только

Аластор обфыркал полынью.

– Где сейчас Зевс?

– У людей.

Ехать долго: люди Серебряного века подтянулись

позже всех, пока докатишь до их лагеря – минуешь все

остальные. А они и рады: раскинулись по Полынному полю,

лезут в глаза, царапают слух смехом и песнями…

114

Сатиры – воинственные дети лесов. Рогатые, с козли-

ными ногами (да и запах самый козлиный) – все бодрству-

ют, несмотря на поздний час. Визг, гогот, «А кто со мной в

рощу к нимфам слазить?», таскают туда-сюда палицы, бу-

лавы, кто-то через костер скачет, а вон десятка три вокруг

аэда сгрудились, того самого. Песня об Афине у аэда уже

кончилась, теперь услаждает слух публики историей о том,

как Крон оскоплял своего отца Урана. Со знанием дела поет, даже показывать что-то пытается.