Чайковская - Unknown

Он помнил, что прежде его попутчица умела заглядывать в будущее, но не

тогда, когда ей этого хотелось. Будущее приходило к ней само, если в нем

содержалось важное послание. Но это всегда была лишь картинка, а

интерпретировала увиденное сама Саэти. Сейчас она была слишком юна, чтобы

уметь объяснить увиденное, и ее парализовал страх. Девушка расплакалась:

– Я боюсь говорить. Боюсь, что если расскажу, то это сбудется…

– Расскажи. Если этому суждено быть, оно сбудется, скажешь ты или

промолчишь.

Саэти закрыла глаза.

– Небеса в огне. Ты смотришь в небо, и глаза твои пусты. Ты будто в двух

местах сразу, ты – взрослый и одновременно ты – только что родившийся

младенец. Позади тебя горы, их вершины уходят под черные тучи, принесенные

ураганом с Севера, а с Юга на сушу несется гора воды, ломая деревья, дома, сметая все… Само море стало выше исказившейся земли, вспучилось и желает

смыть все, что натворили люди. А на земле лежат десятки, сотни убитых ори…

И пылают небеса. И только смерть и страх кругом…

– А ты? Где при этом ты?

– Я не знаю, где я… Я везде… Я с тобой… Я в тебе… Я вне тебя… Я всюду…

Фирэ не выдержал и накрыл ее губы ладонью:

– Все, не нужно больше.

– Я видела! Ты сам хотел слышать! – оттолкнув его руку, возмутилась Саэти.

– Идем! Мне тоже надо кое-что сказать тебе!

Он схватил ее за рукав, и они добежали до Самьенского моста. Фирэ сдернул с

шеи шарф, повязал им глаза, а сам легко вскочил на парапет.

– Иди рядом. Просто иди рядом и слушай! – попросил он, уверенно шагая над

пропастью. – Когда-нибудь ты сделаешь то же самое на любом другом мосту…

на том, что когда-то было мостом… где угодно – лишь бы это соединяло берега!

Когда-нибудь, когда тебе станет невмоготу терпеть, ты позовешь меня и вот так

же пойдешь по мосту в никуда, чтобы заставить меня опомниться, чтобы

заставить меня действовать. Это будет наш с тобой знак друг другу, Саэти!

Пообещай, что ты дашь мне этот знак!

– Я обещаю… – глухо проговорила девочка, забыв о промоченных слезами

глазах.

– Я обращаюсь к атмереро, я обращаюсь к душе Саэти, а не к ее «куарт», который к тому времени будет расколот! – Фирэ твердо шагал по парапету. – Ты

услышала меня, атмереро?

Саэти медленно кивнула, похожая на сомнамбулу.

– Если кого-то из нас не станет прежде времени, – продолжал юноша, изумляя

своим безрассудством водителей проезжавших машин, – то мы должны обещать

друг другу, мы должны поклясться здесь и сейчас, что вернемся, во что бы то ни

стало! Вернемся так, чтобы второй смог отыскать!

– Я клянусь именем небес и плотью Земли! – прошептала она; высоко в небе

зарокотало, а мост дрогнул. – Если я уйду, то отыщу способ вернуться к тебе в

этом же твоем воплощении!

– И я клянусь в том же – именем небес и плотью Земли!

Фирэ спрыгнул к ней, срывая с глаз повязку. Шум в ушах стихал, и Саэти

огляделась в недоумении.

– Как мы сюда попали?

– Мост соединяет то, что разъединила стихия, – проговорил юноша, снова

наматывая шарф на шею, и что-то, едва уловимое краем глаза, все еще

клубилось вокруг него. – Да сбудется сказанное ори в присутствии ори на языке

ори!

В небе блеснула молния и тут же грохнуло. Горы вернули эхо таинственного

грома, а по мосту пробежало семицветие полярного сияния, растворяясь на

другом берегу, среди Самьенских Отрогов.

– Ты слишком зациклен на чем-то… – окончательно очнувшись. – Так нельзя.

Нужно расслабиться и не думать все время об этом…

– Я просто хочу скорее попасть Домой, – Фирэ взял ее холодную ладонь в свои

руки, – со своей попутчицей. Потому что только так попадают Домой и могут

выбирать дальнейший Путь…

– Я сделаю, как ты хочешь. Я сделаю все. Но давай будем жить, пока живется?

Он развернул ее к себе, заглянул в лучистые глаза девушки по имени «Мечта»*

и нежно, едва коснувшись губ, поцеловал:

– Так и будет. Все, что нужно, уже сказано…

_____________________

* …по имени «Мечта» – корень орийского слова «саэт» имел сразу несколько

значений: в мужском роде к нему добавлялось окончание «о», и тогда «саэто»

становилось понятием «светило», «солнце»; в женском роде, «саэти», слово

обозначало «мечту»... Присоединялись еще и окончания-дифтонги, и

трифтонги, то есть сочетания гласных наподобие «оэ», «эо», «оуэ». В таком

случае слово превращалось в глагол или наречие и носило совершенно иной