Чайковская - Unknown

вырвался столь сомнительный комплимент. Светило в созвездии Охотника с

Волком всегда считалось как самым ярким, так и роковым. В пламени Волчьей

звезды, по древнему обычаю, сгорали умершие ори, а родившийся под Волчьей

звездой становился обладателем беспокойной судьбы, и жизнь его была полна

смертельных опасностей. Разумеется, на самом деле ничего мистического в ней

не было – обычная ближайшая к Убежищу кратная звезда главной

последовательности, то есть – две звезды, одна из которых прогорела еще

миллионы лет назад и стала белым карликом. После катаклизма, когда Оритан

полностью ушел в южное полушарие планеты, Волчья звезда перестала быть

видимой для его жителей. И только здесь, на Рэйсатру, ори снова смогли

любоваться ею, затмевающей сияние других звезд на небосклоне.

– Всё изменится. Всё пройдет. Мы ведь даже еще не сталкивались с настоящими

трудностями.

– По-моему, ты становишься циником. Как Тессетен…

– Да, благодаря обстоятельствам, – он покосился на тестя и тещу, танцевавших

неподалеку, – приходилось проводить с Сетеном больше времени, чем хотелось

бы мне, а может, и ему.

– Только он умеет вовремя остановиться… – проворчала она. – А тебя иногда

заносит… Но вспомни, ты только вспомни, каким был, когда мы увиделись

впервые!

Ал едва не взвыл волком:

– Да как же вы все надоели со своей назидательной трескотней о прошлом! Что

вы влипли в это прошлое?! Неужели нельзя жить настоящим и заботиться о

будущем? А я только и слышу, что сожаления по поводу утраченных «куарт», стенания о потерянном золотом времени, обличение современности…

Танрэй взглянула на него будто даже немного свысока:

– Напомнить тебе старую историю про забывчивого агронома*?

– О, Природа! Любишь прошлое? Так напиши о нем стихи – и начни жить

сегодняшним, с тем, что дано. Способна ли ты изменить то, что уже свершилось

пятьсот лет назад? Нет! А я? Тоже нет! Чего мы с тобой добьемся нытьем? –

случайно мелькнувшая идея о стихах ему понравилась. – Ну послушай, а в

самом деле – почему бы тебе не описать все, что ты знаешь, в прозе или в

рифму? У тебя должно получиться, ты чувствуешь язык, он подчинится тебе

лучше, чем мне – биохимический анализ.

_________________________

* История про забывчивого агронома – древняя аллийская притча о садовнике, который каждое утро почему-то забывал, что вчера уже вскопал и засеял грядки, а оттого вставал, брал лопату, перекапывал и засаживал все заново. И так

ежедневно. Разумеется, урожая он так и не дождался.

– Я молчала больше пяти лет, Ал… Я отвыкла…

– Перед звездами мы все равны. Главное – начать что-то делать, поскольку если

не делать, то ничего и не выйдет.

– Таким ты мне нравишься больше, – она шутливо растрепала его густые

волосы, и Ал поцеловал ее.

Вот странно: он зажмуривался и видел на месте жены Ормону, только

синеглазую и с ясной улыбкой Танрэй. И она, воображаемая полу-Ормона –

полу-Танрэй, вызывала в нем целый вихрь чувственных фантазий.

– Давай сбежим отсюда? – прошептал он. – Мы будем хотя бы несколько часов

только вдвоем…

Ал снова покосился на родителей Танрэй. Она уже заколебалась – ее соблазняло

его предложение, но в то же время нестерпимо хотелось повеселиться вместе со

всеми – как вдруг за спиной у них прозвучал безучастный металлический голос:

– Что, даже не потанцуем?

Он обернулся. Позади стояла Ормона с намотанным на руку палантином и

обнаженными плечами.

– Танрэй не будет так любезна уступить мне перед вашим уходом своего мужа?

Всего лишь на один танец!

Красавица улыбалась. Она стояла, едва прикрытая лиловыми перевязями лифа

откровенного платья, крест-накрест перетянувшими высокую литую грудь, а в

маленьком пупке подтянутого живота мерцал алмазный страз. Ал едва заставил

себя отвести взгляд от этого алмазика, его подхватило вьюгой яростных мыслей

жены, и он успел заметить, как Ормона мельком посмотрела куда-то вверх, под

потолок.

– Я не против, – процедила Танрэй.

– Вот и славно, – мурлыкнула Ормона и утянула его в гущу танцующих, пробираясь к большому круглому подиуму в центре гигантского зала.

Ал обернулся к жене, но ту уже взял в плен хмельной созидатель Кронрэй, бормочущий безобидные стариковские комплименты ее «златовласой красе».

Грянул заводной мотив, будто музыканты только того и ждали, чтобы вышли