Andrew - o c24ec28d571a6d65

- Видите, девятая беременность, - врач помолчал и пожал плечами. «Может быть, из-за

этого тоже».

- Она страдает? – тихо спросил Степан.

- Нет, что вы, - старик сцепил пальцы. «Она под опиумом, мы, в общем, уже научились

рассчитывать дозы – хотя бы для этого».

- Что будет дальше? – Ворон взглянул на скамью – Ник заплетал Мирьям косы.

- Внутреннее кровотечение усилится, и откажет сердце – просто захлебнется, - врач, было,

повернулся уходить, но Степан спросил: «А почему так случилось?

Старик подошел и положил ему руку на плечо: «Если бы мы знали». Он постоял рядом со

Степаном и попросил: «Рав Авраам, я знаю, что этого делать нельзя, но в таких

обстоятельствах раввины разрешают. Мы же ничего не знаем о таких беременностях, нам

было бы потом проще..., - он не закончил.

- Спросите у моей жены, - тихо ответил Степан.

- Она сама это предложила, - старик сглотнул, - она врач, она понимает.

-Она акушерка, - поправил его Ворон.

-Она врач, - повторил старик и тихо, неслышно вышел.

Эстер лежала, откинувшись на подушки, и Степан с порога увидел, какое бледное у нее

лицо. «Даже губы синие», - подумал Ворон и сев на постель, взял ее за руку – холодную,

слабую.

- Уже не болит, - сказала Эстер тихо. «Ты не волнуйся, Ворон, уже не болит».

В опочивальне никого не было, и он заплакал, прижимая ее пальцы к губам.

- Не надо, - Эстер погладила его по голове. «Не надо, любимый. Ты...,- она глубоко

вздохнула, - ты возвращайся на моря, Ворон. Пожалуйста».

- А Мирьям? – он все никак не мог оторваться от ее ладони. «Мне ее вырастить надо».

- Отвези ее в Лондон, к Кардозо, - Эстер помолчала. «У них ей будет хорошо».

- Искупление, - вдруг подумал Ворон, и, опустившись на колени, просто стоял – а она все

гладила его голову и шептала что-то – неразборчивое, ласковое, то, что она шептала ему

каждую ночь, все эти восемь лет.

- Позови девочку нашу, - наконец, попросила, она. «Потом я..., засну, просто засну».

Мирьям вошла осторожно, очень осторожно и тихо спросила: «Тебе не больно, мама?».

- Нет, что ты, - слабо улыбнулась Эстер. «Иди сюда, доченька».

- Я стану врачом, - сквозь слезы, твердо, сказала Мирьям и взял руку отца, крепко сжала ее.

«Чтобы больше такого никогда не было!»

- Папа тебя отвезет в Лондон, - губы Эстер уже еле двигались, и Ворон вспомнил, как

медленно становилась ледяной рука Маши. «Там…, продолжишь учиться, счастье мое. Будь

хорошей девочкой, милая».

Дочь забралась на постель, и зарыдала – отчаянно, тихо, изо всех сил сдерживаясь.

Эстер нашла в себе силы взглянуть на Ворона и так и смотрела на него – пока он не

протянул руку и не закрыл черные, дивные, остановившиеся глаза.

Ник ждал за дверью. Он подхватил девочку на руки и ласково сказал: «Пойдем, папа придет

потом, пойдем, сестричка». Мирьям уцепилась ему за шею и опять заплакала – теперь уже

громко, горестно.

Врачи ждали в гостиной.

- Все, - сказал Степан, открывая дверь. «Вы…, можете начинать».

Старик задержался, и, подойдя к нему, проговорил: «Мне очень, очень жаль. Мы сделаем

все…, осторожно. Вы хотите знать, кто это был?».

Степан сначала не понял, а потом, скомкав пальцами скатерть на столе, приказав себе

терпеть, невыносимую, переполняющую его боль, ответил: «Нет. Не хочу».

Он встал над раскрытой могилой, и, посмотрев на маленькое, такое маленькое тело в

саване, зачерпнул из мешочка горсть земли.

Было безветренно и сухие комочки сразу посыпались вниз. «Будто дождь, - подумал Степан.

Когда он сказал все, что нужно было сказать, и вел ослабшую от слез дочь к выходу с

кладбища, она вдруг спросила, подняв заплаканное лицо: «А что там, в мешочке?».

- Немножко почвы со Святой Земли, - Степан погладил ее по голове, - немножко – оттуда, -

он кивнул в сторону моря, - где твоя старшая сестричка похоронена.

- Я тоже хочу, - Мирьям протянула руку. «Вдруг я умру, пока ты…, будешь в море, папа».

- Тише, тише, - он присел и обнял рыдающую дочь. «Никто не умрет, милая. Ты будешь жить

в Лондоне, учиться, а я немножко похожу в море и вернусь. Потом выйдешь замуж, родишь

мне внуков, - он невольно улыбнулся, - и я буду твоим старым, надоедливым отцом.

- Ты совсем не старый! – горячо, вытирая слезы, проговорила девочка. Степан взглянул в

карие, обрамленные черными, длинными ресницами глаза и сказал: «Ну, пойдем, вспомним

маму, пойдем, радость моя».

На исходе недели, - той недели, которую они с Мирьям провели сидя на низких стульях в