Andrew - o c24ec28d571a6d65

в сторону монастыря, стала раздавать милостыню. Как обычно, она незаметно оглядела

ряды нищих, - именно здесь, в конце лета, почти четыре года назад, боярыня увидела

устремленные на нее ореховые глаза. Юродивый, - в тяжелых, ржавых веригах, трясся,

покачивая головой, дрожали грязные, в каких-то болячках, руки, и только подойдя к нему

совсем близко, наклонившись над ним, она услышала еле заметный шепот: «Тихо, Марфа,

тихо».

Битяговский следил за каждым ее шагом, и ей было запрещено – по распоряжению

Годунова, - даже выходить за околицу города без сопровождения. Тогда она только опустила

темные, длинные ресницы, и медленно проговорила: «Помолитесь за семью мою, святый

отче».

На следующий день, наложив засов на дверь палат, она читала письма – от Джона, от

Вероники, от Степана, - читала и плакала, сжимая в руках кружевной, богатый платок. К

обедне они пошли все вместе – Марья Федоровна с Митенькой и Марфа с детьми. Она

увидела остановившийся, тоскливый взгляд брата, что провожал глазами стройную спину

ребенка, и заставила себя пройти дальше – невозможно было и думать о том, чтобы подойти

к нему.

Марфа вздохнула, - нищие были те же самые, знакомые, и, еще раз перекрестившись, пошла

к своим палатам – мальчики должны были уже вернуться с реки.

-Очень вкусно, - Прасковья, в намотанном на влажные волосы шелковом рушнике, отломила

кусок пирога с визигой. «Молодец ты, Лизавета, у нас с Марьей они вечно – то перестоятся,

то сгорят, то еще что».

Марья Воронцова, что сидела, скрестив ноги, по-татарски, на лавке, и, насвистывая, стругала

кинжалом какую-то деревяшку, откинула со лба белокурую прядь и сказала: «Да кому нужны

пироги-то нынче, вона – девок холопок поварня полна, да и в Лондоне – кухарки не

перевелись еще».

- Мужу, - наставительно сказала Лиза, потянувшись за свежим, только из печи калачом.

-Смотри, Лизавета, - Марья отложила деревяшку, и, вскочив, раскинув руки, прошла на

цыпочках по лавке, - муж одними пирогами сыт не будет». Девочка, - маленькая, легкая,

больше похожая на мальчишку, - одним быстрым движением спрыгнула на пол, и,

кувыркнувшись по ковру, - была она в шароварах и рубашке, - села за стол.

- А ты сего не можешь, - заключила, улыбаясь, Марья и сунув палец в плошку с икрой,

облизала его.

- Да уж такой неумелой жене, как ты, - Лиза подняла каштановую бровь, - перед мужем и

вправду, придется, на руках ходить. Может, хоша тогда не заметит, что в хозяйстве у тебя

неладно.

- Я и взамуж не собираюсь, - Марья пожала плечами и, закрутила на затылке густые косы.

- И вот что, девы, - Параша вдруг зорко посмотрела на сестер, - кто мое зеркальце ручное

взял, тому не поздоровится. Добром верните. Ты в мыльню, что вчера не ходила, Лизавета?

– спросила она, отодвигая от Марьи икру: «Нам-то оставь что-нибудь».

- Как будто оной у нас не хватает, - фыркнула девочка, - весь амбар кадушками забит.

Лиза густо покраснела и что-то пробормотала.

Параша ахнула, и подергала ее за рукав: «Матушка-то знает?».

- Еще Великим Постом пошли, - опустив голову, ответила старшая сестра, - знает, конечно.

- Ну, теперь свах жди, - рассмеялась Марья, - к Покрову-то точно повенчают тебя. Нам тут

еще – она быстро посчитала на пальцах, - шесть лет сидеть, пока царевичу пятнадцать не

исполнится, не в девках же пребывать все это время!

Лиза встала, и, кусая алые, красивые губы, рыдающим голосом сказала: «Хватит об этом! Не

хочу я больше про сие слушать!». Она прошла в боковую светелку, и, захлопнув дверь,

наложила на нее засов.

Параша хмыкнула. «Ничего и не сказали вовсе. Совсем умом тронулась».

- Кровь гуляет, - Марья посмотрела за окно. «Пошли, как поедим, из луков постреляем, я

тихое место знаю, не увидит никто».

Лиза, лежа на лавке, уткнув голову в мокрую от слез подушку, вдруг прошептала: «Господи,

ну хоша бы бежать отсюда, да как? Как я матушку-то брошу! И сказать ей нельзя – вдруг ей

не по нраву сие придется. Ну что же мне делать-то, Господи?».

Борис Федорович Годунов зевнул, и, откинувшись на сиденье возка, наставительно сказал:

«Ты, Василий Иванович, должен быть мне благодарен – кабы не я, сидел бы ты в ссылке в

Галиче до сих пор. А вона смотри – попросил я за тебя Совет Регентский, и на свободе

гуляешь. И далее – коли не станешь из воли моей выходить, то и в Боярскую думу

вернешься, и на воеводство тебя посадят, понял?»

Тонкие губы Василия Шуйского чуть дернулись, и, он, отведя взгляд от красивого, спокойного