Andrew - o c24ec28d571a6d65

сколько от него потребуется, но дитя-то – лучше чтобы у него было, оба родителя».

- Если бы он хотел бросить семью, - вдруг вздохнул Алших, - он бы давно это сделал. Мы же

с вами видели этих бедных женщин, мужья которых крестились, и оставили их с детьми на

руках. А его – его-то вообще ничего не держало. Нет, - он помолчал, - он уже четвертый

месяц здесь, Ханука не за горами, пора нам решать что-то».

- А вы же с ним занимаетесь, рав Моше? – спросил его Хаим Виталь. «Как его успехи?».

Алших усмехнулся, и, сцепив пальцы, откинулся на спинку кресла. «Он, конечно, немного

поздно начал, но ничего – молод, нагонит. Голова у него хорошая – сами же видели, за три

месяца язык выучил, и довольно недурно».

- Да, - пробормотал Хаим Виталь, - этот человек все делает основательно, как я посмотрю.

Алших посмотрел на собравшихся. «Ну, если у кого-то есть возражения…»

Все молчали. Рав Моше поджал губы и сказал: «Тогда сходите за ним, пожалуйста».

-Авраам, - тронули его за плечо. Степан дочитал до конца параграфа, и, сделав пометку на

листе бумаги, что лежал перед ним, - поднялся.

- Пойдемте, - сказал рав Виталь. «Мы бы хотели с вами еще немного поговорить».

Моше Алших посмотрел на стоящего перед ними человека и вдруг улыбнулся: «Авраам, вы

ведь знаете, что мы, - как бы это сказать, - сейчас не в самом лучшем положении. Нас

преследуют, изгоняют почти отовсюду, заставляют креститься…, Вы подумайте, - стоит ли

вам становится частью такого народа».

- Не стоит, - согласился Степан. «Но не поэтому, рав Моше, а потому, что я еще не готов. Я

очень многого не знаю, и вообще – хотел бы еще поучиться».

- Поучитесь, - ласково согласился Алших. «Вот поженитесь – и учитесь дальше. Я дам вам

письмо к вашему наставнику в Амстердаме – все же вы, пока были здесь, уже основательно

продвинулись».

Ворон побледнел. «Как это? Я думал, я теперь год, или два их, - он замялся, - не увижу».

- Ну, - заметил рав Виталь, - мы же не хотим, чтобы дочь росла без отца, Авраам. У нас и без

того сирот хватает, упаси Господь, чтобы мы собственными руками разрушали то, что уже

построено».

- Неправильно было построено, - глядя прямо ему в глаза, ответил Степан.

-Ну, так, теперь будет все, как нужно, - Алших поднялся и все остальные тоже встали.

Ворон слушал то, что ему говорили, и вдруг, повернув голову, в просвет между ставен,

увидел, как освещает солнце долину – единственным, проникшим среди темных, уже почти

зимних туч, лучом.

-Мама, - Эстер вдруг остановилась, держа в руках блюдо с мясом, - я уже ждать больше не

могу.

- Да вон, идут они, - Фейге выглянула в окно. «Давай это сюда, и переоденься. Мирьям

спит?».

- Да, - дочь покраснела. «В комнате у меня. Она поела, теперь только к ночи проснется, а

там я ее покормлю».

- Ну, быстро, - прикрикнула на нее мать, - еще не хватало, чтобы он тебя сейчас увидел.

Эстер прошмыгнула в спальню, и, тихо закрыв дверь, натянула чистое платье, замотав

волосы светлым платком.

Она наклонилась над спокойно дремлющей в колыбели дочкой и прошептала: «Все, милая,

все. Отец твой с нами, и мы теперь будем вместе».

Фейге постучала, и, держа в руках зажженную свечу, сказала: «Пойдем, милая, отец тебя

благословит».

Она была красивая – такая красивая, что у Степана перехватило дыхание, и, надевая ей на

тонкий палец кольцо, произнося нужные слова, он закашлялся. Она стояла, склонив голову,

прикрытую краем талита, и Ворон, глядя на огоньки свечей вокруг, на мерцающие вверху

звезды, чувствуя ее легкое дыхание, вдруг улыбнулся.

- Ворон, - сказала она, когда все закончилось, когда дверь в их спальню закрылась, и он,

застыв над колыбелью дочери, всматривался в ее лицо. «Ворон, я не верю…»

- Как она выросла, - пробормотал Степан. «Узнает меня?».

- Узнает, конечно, - Эстер поднялась на цыпочки и шепнула: «А ты веришь?».

- Нет, - сказал он, гладя ее по волосам - темным, падающим на плечи, высвобожденным из-

под платка. «Я ведь думал, счастье мое, что теперь вас долго не увижу. Как я скучал, как

скучал, - он зарылся лицом в теплые, пахнущие свежестью волосы и шепнул: «Пойдем».

Ее сердце билось рядом, совсем рядом и под его рукой она была вся – будто сделана

Всевышним для него, только для него одного. «Я не могу, - сказал Степан, потом,

уткнувшись ей в плечо, - я не могу без тебя. Никогда не смогу. Ты – мой дом».

Девочка проснулась на исходе ночи, и чуть потянувшись, зевнув, вдруг насторожилась. В