User - o bdf4013bc3250c39

- Хороший ты человек, спасибо тебе. А спину разрешу потереть, если

скажешь, что у тебя ко мне и вправду все серьезно.

Он ответил сразу, распаляемый нахлынувшими фантазиями:

- Серьезней не бывает.

- Тогда позову. Иди пока.

Он вернулся на кухню, повертел пустую бутылку, подумал о том, когда же

послать Тоню за новой – до или после, и понял, что никаких походов «до» не

получится: другое желание перебарывало в нем сейчас привычную тягу к

спиртному. Это было почти такое же сильное, откровенное желание, какое он

испытал несколько дней назад, вот так же случайно познакомившись с другой

женщиной, с той, которая запросто, с легким сердцем прошлась холодным

равнодушием по его лучшим чувствам.

«А ну ее! – в сердцах сплюнул он. – На мой век хватит. Вон их сколько

попадается каждый день!»

Он выглянул в коридор и прислушался. В ванной шумела вода, доносилось

негромкое пение. «Ну, скоро ты позовешь?» - едва терпел Добряков,

переминаясь с ноги на ногу. Словно услышав его, она громко крикнула из

ванной:

- Егор, иди!

Из ванной он нес ее на руках, завернутую в полотенце. Положил на кровать, откинул одеяло, быстро разделся, расшвыривая вещи в стороны, и только

после этого сорвал с нее полотенце…

217

12

Давным-давно, когда Добряков еще читал книги, в одной из них он встретил

полюбившуюся ему латинскую пословицу «Omne animal triste post coitum»13 и

тогда же выучил ее наизусть. Она поразила его прежде всего лаконизмом: это

ж надо, дивился он, всего пятью короткими словами сказано так много! А

еще удивила своей обескураживающей точностью, угодила, что называется,

не в бровь, а в глаз. В ту пору он вторично развелся и начинал втягиваться в

круговерть случайных связей, редкая из которых приносила ему не то что

вдохновение и окрыленность, а хотя бы полноценное физиологическое

удовлетворение. Каждый раз после бурных объятий он испытывал

опустошенность, усталость и отвращение – к любовнице, к жизни, к самому

интимному акту, так что нередко в его сознании вставал очевидный вопрос: а

стоило ли по большому счету всем этим заниматься, оправдывала ли

минутное удовольствие та выхолащивающая душу апатия, что являлась

всякий раз, когда он, опроставшийся, откидывался в изнеможении на сторону, подальше от разгоряченного тела своей подруги?

Книг он давно уже не читал, довольствуясь в лучшем случае дешевыми

популярными журналами, которые иногда ради кроссвордов покупал в

киосках печати. Бегло пролистывая страницы дешевой бумаги, он ни разу не

встретил в этих журналах ничего хотя бы отдаленно похожего на заученную

пословицу и постепенно вообще потерял охоту к любому чтению. Так же, как

и чтение, ему со временем стали приедаться и любовные соития. Нет, он,

конечно, не отказался от них вовсе, но каждый раз, соединяясь с напарницей, относился к этому так, как когда-то в школе относился к комсомольским

поручениям: лишь бы побыстрее отделаться, с наименьшими для себя

нагрузкам и наивысшей выгодой. Выгодой, разумеется, в этом деле было

лишь успокоение периодически вспыхивавшего в нем природного мужского

13 Всякая тварь грустна после соития.

218

инстинкта. Стоило ли говорить, что многие его напарницы по постельным

делам расставались с ним очень скоро и без малейших сожалений?

После кувыркания с Тоней (а Добряков и воспринял случившееся с ним лишь

как постельную эквилибристику, ни к чему его не обязывающую: ведь не он

же приплелся к кому-то в квартиру и завалился в постель!) он, как

выяснилось, ненадолго уснул – тут, впрочем, больше сказались двести

пятьдесят граммов водки, выпитые с гостьей, чем усталость. Нет, никакой

усталости на этот раз не было, все закончилось в нужный срок и уместилось

ровно в то количество времени, которое Добряков всегда считал самым

оптимальным для проделывания всех этих нехитрых, заученных и уже

приевшихся телодвижений. Все прошло ровно, четко, вполне

профессионально. И только в самом конце тихое урчание Тони вдруг

выплеснулось (кто бы ожидал!) в какой-то не горловой даже, а скорее

нутряной спазматический, совершенно ею не контролируемый крик, так что

Добряков, поначалу испугавшийся, тут же, впрочем, нашелся, придавил

подушкой пылающее лицо подруги и только тогда, краем сознания

удостоверившись, что крики уже не крики, а какое-то глухое то ли бульканье, то ли рокотание и потому вряд ли слышны соседям, - только тогда, издав