User - o bdf4013bc3250c39

писал Пушкин Соболевскому: «На досуге отобедай у Пожарского в Торжке,

жареных котлет отведай и отправься налегке»…

- Что касается Пушкина, - улыбнулась Зина, - то я в восторге от того, как он

изобразил Татьяну в конце романа. Она безупречно владеет собой,

одновременно и подчиняется этикету, и остается собой…

- Не правда ли? – восторженно воскликнул Швец, наполняя бокалы. – И

вообще Пушкин испытывает глубокую симпатию к своей героине, ставит ее

гораздо выше – нравственно выше, я имею в виду, - мужских персонажей

романа, более того – окружает ее каким-то ореолом грусти и достоинства…

79

Ну что, за первый ваш успех? – он протянул Зине бокал, в котором

успокаивалось, шипя и потрескивая, янтарное шампанское.

- Спасибо вам за все, Константин Генрихович, - Зина взяла бокал и осторожно

пригубила. Свежий напиток приятно, ненавязчиво пробежал по языку,

мелкими иголочками засвербел в гортани.

- Сладко как! – невольно улыбнулась Зина. – И в нос, и в глаза… - она вынула

носовой платок и поднесла к лицу.

- Угощайтесь, Зина, - профессор широким жестом обвел стол и активно

принялся за котлету. – И не благодарите меня, умоляю. Я просто сделал то, что на моем месте сделал бы любой ученый. Нельзя ведь таланту пропадать

втуне. А вы талант. Не возражайте, талант!

Зине стало неловко от похвал Швеца, и она еще раз отхлебнула из бокала.

Этот второй глоток показался ей слаще первого, и вслед за ним Зина отпила

еще, потом еще.

- За ваши успехи, - поддержал ее Константин Генрихович, - отпивая из своего

бокала.

Поставив пустой бокал на стол, Зина решила, что надо поесть. Покончив с

баклажаном, она принялась за котлету, потом отведала телятины. Швец еще

раз наполнил бокалы. Они выпили, и вскоре Зина вдруг почувствовала, что

кто-то невидимый будто приподнимает ее со стула и начинает медленно

вертеть из стороны в стороны. Она попыталась сосредоточиться, увидеть

этого невидимого, но не смогла: голова закружилась, как после детской игры

в жмурки, когда внезапно срываешь повязку с глаз и не можешь устоять на

ногах. Она жутко испугалась, кроме того, кинувшийся в лицо жар буквально

ослепил ее, и Зина закрыла глаза. Через несколько секунд кружение прошло, но она боялась развести веки, чтобы не повторился этот кошмар.

- Что с вами, Зина? – как издалека, донесся до нее голос профессора.

80

- Мне кажется… кажется… с меня довольно… - не открывая глаз, она кое-как

совладала с непослушными губами, потом снова замолчала, опасаясь, как бы

мускульные движения не спровоцировали нового головокружения.

- Если хотите, поедем, - как будто во сне, прозвучал голос Швеца.

Она кивнула и почувствовала, как он берет ее под локоть, крепкими руками

помогает подняться, ведет к выходу. Она осмелилась открыть глаза.

Расплывающийся, как в мареве, зал, едва заметное мерцание люстр, под

ногами – плывущая зыбь. Она споткнулась на высоком каблуке и

опрокинулась на руку профессора.

- Ну, милая коллега, - звучал у нее над ухом его мягкий, бархатный голос, и от

этого ей было спокойнее. - Не иначе, это вы от сегодняшних впечатлений так

расслабились. Впрочем, ничего страшного, день для вас действительно был

удачным. Сегодня отдохнете, а завтра я отвезу бумаги ректору, и считайте, что вы – ассистентка кафедры.

Зина хотела поблагодарить его, но не промолвила и слова, как погрузилась в

забытье. Немногое помнила она из того вечера. Помнила какие-то увешанные

картинами стены, мягкую постель, свежую прохладу простыней, чье-то

жаркое дыхание у своего лица. Где-то на окраине сознания колючим

осколочком отозвалась острая боль. Кольнула и затихла…

В ту ночь Зина Гвоздева стала женщиной. Нельзя, впрочем, сказать, что она

стала женой своего бывшего научного руководителя, поскольку Константин

Генрихович был благополучно женат уже двадцать два года. Справедливость, таким образом, требует сказать, что в ту ночь Зина Гвоздева стала

любовницей своего будущего начальника.

6

81

Она проснулась от дикой головной боли. Такой боли она прежде не

испытывала никогда. Захотела определить, где находится, и не смогла:

черные круги перед глазами застили перспективу, она видела только смутный

контур собственного носа и что-то темное впереди. Мотала головой из

стороны в сторону – напрасно, темнота не исчезала, только боль стукалась в