Руслан Мельников - Тевтонский крест

Бурцев же буквально пожирал картину глазами. Потом цепкие руки маэстро вырвали холст. Джотто запунцовел не хуже трактирщика, готовясь к перебранке и драке, сжал измазанные углем кулачки, но вдруг сдулся, выпустил воздух, как пробитый мяч. Губы маэстро расплылись в улыбке хищника, учуявшего добычу, потом сложились в восторженное «О!». В глазах блеснул сумасшедший огонек.

Больной на голову флорентиец бесцеремонно ткнул в Бурцева черным пальцем, что‑то быстро‑быстро затараторил. «Фачча! Фачча!» – это слово чаще других слышалось в сбивчивом лепете.

– Фачча? Что это такое? – на всякий случай поинтересовался Бурцев у Джузеппе.

– Лицо, – ответил венецианец.

– С моим лицом что‑то не так?

– Джотто ди Бондоне понравилось ваше лицо, синьор Базилио, – пояснил венецианский купец.

Бурцев невольно отступил от возбужденного живописца:

– Он голубой?

– Как, простите?

– Ну, предпочитает мужчин? Знаешь, Джузеппе, с художниками такое иногда случается.

– Нет, что вы! Он просто хочет писать с вас портрет. Говорит, у вас очень колоритная внешность.

– А‑а‑а, – Бурцев вздохнул с облегчением, – ладно, пусть малюет. Только сначала спроси парня, как он умудрился нарисовать вот это?

Бурцев указал на смятый холст. Картина «Эсэсовец в капитанской рубке» покрывала теперь весь стол, и не было нужды уточнять, что именно имеет в виду обладатель колоритной «фаччи».

Глава 54

Джотто сцапали в порту, когда он попытался запечатлеть судно Хранителей Гроба. Интерес неизвестного рисовальщика к боевому катеру цайткоманды показался охране «раумбота» подозрительным. Холст, на который только‑только легли первые мазки, изъяли, флорентийца задержали и без промедления доставили к капитану.

«Синьор Ганс» – так представился художнику офицер в эсэсовской форме – учинил допрос. Применять пытки или иные меры воздействия, впрочем, не потребовалось. Скорее удивленный, нежели напуганный подобным оборотом дел, и немного польщенный вниманием Хранителей к своей скромной персоне, Джотто ди Бондоне охотно выложил о себе всю подноготную. Выложил сам и по доброй воле, благо скрывать гостю из Флоренции от немцев было нечего.

Капитан «раумбота» оказался достаточно умен, чтобы понять: парень с холстом и кистями на шпиона никак не тянет и говорит чистую правду. Более того, будучи человеком образованным, а также весьма неравнодушным к искусству вообще и к средневековой итальянской живописи в частности, «синьор Ганс» быстро смекнул, с кем имеет дело. И решил на полную катушку использовать представившийся случай в личных интересах.

Задумка была сногсшибательной: офицер цайткоманды заказал знаменитому флорентийцу картину. Свой собственный портрет! Портрет кисти самого Джотто ди Бондоне! Уникальный шедевр! Сувенир из прошлого! О подобном не мог бы и мечтать ни один ценитель живописи. А вот у «синьора Ганса» появилась возможность потешить самолюбие. Хранитель Гроба даже заплатил аванс.

Но плата – платой, а рисовать пришлось под дулами «шмайсеров». Причем рисовать быстро. Поскольку находиться на катере цайткоманды без особой нужды воспрещалось даже союзникам‑тевтонам, флорентиец вынужден был ограничиться лишь серией набросков. Заканчивал работу он уже на постоялом дворе «Золотого льва». Отменная зрительная память, впрочем, не подвела Джотто ди Бондоне – картина удалась на славу.

– Сразу после сенсо я должен отнести ее синьору Гансу, – сообщил художник.

Джузеппе добросовестно переводил слова итальянского живописца на немецкий. Бурцев слушал и разглядывал полотно «Синьор Ганс скалится в рубке „раумбота"». Хотя как раз «синьор Ганс» его интересовал сейчас меньше всего. А вот рубка...

– Джузеппе, спроси этого парня, он уверен, что изобразил все, что видел на корабле Хранителей? Все детали? Все мелочи?

Джотто обиделся:

– Мои картины всегда и во всем соответствуют оригиналу, а мелочи – это вообще моя слабость. Однажды, да будет вам известно, синьоры, я подшутил над собственным учителем маэстро Чимабуэ: нарисовал на его картине ма‑а‑аленькую муху. Маэстро долго пытался согнать ее, прежде чем понял, в чем дело[166]. Потом, правда, мне за это здорово влетело. А еще был случай, когда...

Пронзительный визг Дездемоны прервал беседу.

Обернулись все. И все стали свидетелями нелицеприятной сцены. Какой‑то подвыпивший тип с обрубленным ухом грубо и бесцеремонно пытался облапить купеческую жену.