Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Остальные не нужны, – добавил офицер. – Никто не нужен. Выполнять!

Автоматчик выступил вперед, вскинул «шмайсер». Кнехты‑арбалетчики подняли свои самострелы. Но Джеймс Банд уже стоял за спиной Бурцева. Острие кольтэлло уже уткнулось в горло бывшему омоновцу.

– Браво, брави, – процедил сквозь зубы Бурцев. – Брависсимо...

Кажется, у него появился шанс не попасть в лапы цайткоманды живым.

Фашики растерялись. Смешались и тевтоны. Такого расклада немцы не ожидали.

– Синьоры, – громко и отчетливо произнес Джеймс. – Если этот человек действительно вам нужен, положите оружие. На пол да поживее. Иначе он умрет.

Эсэсовский офицер и автоматчик не шелохнулись. Тевтоны – тоже. «Шмайсер» и оба арбалета выцеливали теперь только одну мишень – голову брави, прятавшуюся за головой «полковника Исаева». Туда же, не мигая, смотрели из‑под козырька фуражки серые глаза гауптштурмфюрера. Офицер доставал из кобуры пистолет. Еще один «вальтер». Только с полной обоймой.

– Он умрет вместе со мной, – предупредил брави. – Он умрет, если вы выстрелите в кого‑нибудь из присутствующих здесь. Он умрет, если вы попытаетесь выйти отсюда. Кладите оружие.

– Фойер! – одними губами приказал гауптштурмфюрер.

Но и в этот раз его опередили. Сыма Цзян оказался не только прекрасным бойцом ушуистом, но и отменным копьеметателем. Китаец возник над перилами второго этажа лишь на долю секунды. А в следующее мгновение наконечник короткого венецианского копья засел в груди эсэсовца со «шмайсером».

Короткий вскрик... Падая, автоматчик задрал ствол «МП‑40». Полоснул очередью поверху – осознанно ли, рефлекторно... Прошил потолочные балки.

На втором этаже опять завизжали девицы. Вот под этот закладывающий уши звук и развивались дальнейшие события. Стремительно развивались.

Хранитель Гроба, пронзенный копьем, еще не коснулся земли.

А нож Джеймса больше не упирался в горло Бурцеву. Смертоносный кольтэлло летел...

Навстречу арбалетным болтам, пущенным тевтонскими кнехтами.

А гауптштурмфюрер уже вырвал «вальтер» из кобуры.

А Дмитрий со Збыславом опрокидывали стол Джотто ди Бондоне – массивный, расписанный углем, деревянный щит.

Джузеппе валился под прикрытие этой громадной павезы[169].

Гаврила бросал туда же Дездемону.

Джотто шарил вокруг стола, бранясь и спасая затаптываемые наброски.

Стол рухнул. Короткие толстые стрелы ударили в изрисованные доски. Расщепили дерево. Застряли.

Нож брави вошел в горло офицеру цайткоманды.

И гауптштурмфюрер, хрипя, истекая кровью и дико ворочая глазами, что перед ликом смерти перестали быть холодными и мертвыми, совершал посмертный подвиг во славу фюрера и Великой Германии. Офицер СС спешил опустошить обойму, пока еще оставались силы.

«Вальтер» ходил в дрожащих руках ходуном. Глаза эсэсовца – ожившие, горящие, но уже почти ослепшие в преддверии вечного мрака, едва различали сквозь кровавую пелену прямоугольное пятно последней мишени.

Туда – в столешницу с двумя колючками арбалетных болтов и частыми угольными росчерками – некучно легли немецкие пули.

Все восемь штук.

Вошли в доски.

И прошли сквозь них.

Глава 56

Дернулся Джузеппе. И дернулся еще. И еще. И еще раз.

И замер. Подвели купца необъятные габариты, да и к столу он привалился самым первым. Вот и поймал спиной большую часть «вальтеровской» обоймы. Большую часть, но не все.

Вскрикнул Джотто: по плечу и бедру живописца тоже растекались красные пятна. Ругнулся дядька Адам – и его задело, правда, самую малость – в руку. Царапнуло Бурангула...

И...

Пальба стихла. Обессилевшая рука гауптштурмфюрера выронила разряженный пистолет.

И...

– Дез‑де‑мо‑на?! – диким голосом вскричал Гаврила.

Красавица брюнетка, так запавшая в душу новгородцу, не отзывалась. Не могла отозваться. Ей тоже досталась пуля. Одна‑единственная. Шальная, дурная.

И вот... Маленькая дырка в прелестном лобике. И кровавый кратер вместо затылка. А позади – забрызганная стена с рисунками Джотто ди Бондоне. На черной угольной росписи появилась новая краска. Страшный, жуткий сюр!

Под перепачканными красным набросками Джотто ди Бондоне мертвая Дездемона лежала подле мертвого мужа. Смерть примирила и успокоила обоих.

– Убью‑у‑у!

Гаврила выскочил из‑за стола‑укрытия.

Вновь в руках новгородского сотника была тяжелая дубовая лавка. И не дай Бог попасться под нее сейчас!

Бурцев едва поспевал за ревущим Алексичем. Остальные бежали следом.