Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Кто это, Джузеппе?

– Рисовальщик флорентийский, – пренебрежительно отозвался купец. – Джотто ди Бондоне[163]. Приехал в Венецию, чтобы запечатлеть сенсо. А пока вот упражняется где ни попадя. Видите, измалевал уж все углем. С головой, видать, у парня не в порядке. Но пока монета у флорентийца водится, его тут терпят. К тому же хозяин надеется, что парень обновит вывеску «Золотого льва».

Глава 53

А хозяин в замызганном фартуке уже спешил к ним с распростертыми объятиями. Точнее, не к ним – к их провожатому. Красная физиономия от избытка чувств стала пунцовой.

– Буон джорно[164], синьор Джузеппе!

Да, купца тут хорошо знали. Дружеские приветствия были шумными и долгими – пришлось прерывать.

– Джузеппе, скажи этому трактирщику, что нам нужен Джеймс‑британец. Он должен ждать нас здесь. Он и его спутники.

Трактирщик оттопырил губу, задумался. Покачал головой, развел руками, что‑то виновато залопотал по‑итальянски.

– Он не знает никаких британцев. И среди его постояльцев нет ни одного человека по имени Джеймс, – перевел Джузеппе.

– А ну‑ка дай ему одну монету.

Бурцев протянул Джузеппе свой кошель.

– Зачем давать? – Купец вцепился в сарацинский мешочек мертвой хваткой.

– Чтоб память излечить. Чтоб кровь не только к роже, но к мозгам потекла. Давай‑давай, не жадничай, не то заберу золото.

Купеческая рука, отдающая чужую монету, дрожала. Теперь на своего знакомца Джузеппе смотрел с плохо скрываемой ненавистью. Трактирщик же был доволен – дальше некуда! Физиономия счастливчика от радости покраснела настолько, что, казалось, из‑под кожи вот‑вот засочится сукровица. Разумеется, вздремнувшая память пройдохи мигом пробудилась.

– О! Синьор Джеймс! – вскричал краснорожий. И звонко‑звонко припечатал ладонью по лбу. Типа, вспомнил... – Си!

Он еще что‑то добавил. Расстроенный Джузеппе переводить не стал. Но и так ясно: их просили подождать.

Хозяин «Золотого льва» побежал на второй этаж. Чтобы скрасить ожидание, а заодно отвлечься от трактирной мерзопакостности, Бурцев встал за спиной художника Джотто. Гаврила пристроился рядом, выдохнул восхищенно:

– Лепота!

Да, молодой маэстро был великолепен. Сейчас он делал только наброски, развивающие руку. Но зато какие! Объемное изображение, нужные пропорции, точные детали... Звери и птицы, казалось, вот‑вот сбегут и слетят с угольных рисунков. А люди! Выразительные позы полны движения и экспрессии, лица – живые, эмоциональные. Блин! И не верится даже, что все исполнено угольком, да на простой дощечке.

Джотто, целиком и полностью погруженный в работу, не замечал, что за ним наблюдают. Творческая лихорадка, однако... Или привычка.

Бурцев молча любовался необычной экспозицией. Вот парусник в бушующем море. Вот базилика Сан‑Марко. Вот жалкая собачонка в грязной подворотне. Вот спокойный венецианский канальчик с двумя гондолами. Вот конный рыцарь при полном доспехе. А вот... эсэсовец с «МП‑40» и надвинутой на глаза каской.

Самородок Джотто рисовал все, что видел и запоминал. А визуальной памятью молодой художник обладал поистине феноменальной. Не имея ни малейшего представления об огнестрельном оружии, «шмайсер» парень изобразил весьма правдоподобно.

Оп‑с! А это еще что такое?! Под расписанными досками лежал большой, свернутый в трубку холст. Край его свисал со стола. Картина! Настоящая, выполненная не углем – красками.

Бурцев не удержался – потянул за край, осторожно разворачивая сверток. Полотно открывалось. Больше всего это напоминало... напоминало... Рубку военного катера – вот что! Того самого немецкого «раумбота», что стоит у причала по соседству с галерой дожа!

Рубка не пустовала. На первом плане благодушно скалился длиннолицый тип в эсэсовской фуражке. Капитан судна? Да, похоже на то. Наверное, это было что‑то вроде портрета. Доблестный ариец на боевом посту...

Пост, кстати, прорисован с изумительной точностью. Все, до мелочей. И штурвал, и рычаги, и навигационные приборы. Блин, да по такому наглядному пособию можно заочно учить морскому делу! И научить можно! «Раумбот» цайткоманды изнутри выглядел попроще, чем катерок морпехов, который Бурцев излазил во время совместных учений вдоль и поперек.

Сверток скользнул со стола, оказался в руках у Бурцева.

– Ке коза? Довэ?[165] – встрепенулся художник.

Джотто оторвался от работы, поднял глаза. Недоумение, тревога и непонимание читались в его взгляде. Флорентийский живописец витал еще где‑то там, в мире грез и невыписанных образов, слишком далеком от трактирной грязи. Парню требовалось время, чтобы спуститься на грешную землю.