User - i dfee46a8588517f8

Горемыкин пошел на обострение. «Значит,— заявил он,— признается необходимым поставить царю ультиматум — отставка Совета министров и новое правительство». Это был запрещен­ный прием, притом пущенный в ход вторично, и Сазонов снова взорвался: «Его императорскому величеству мы не ставим и не собирались ставить ультиматума Мы не крамольники, а такие же верноподданные своего царя, как и ваше высокопревосходитель-

ство. Я очень прошу не упоминать таких слов в наших сужде­ниях». Пришлось Горемыкину сказать, что он берет свои слова обратно. Тем не менее он повторил, что ответственность за роспуск Думы берет на себя без колебаний, «но навязывать государю императору личностей, ему неугодных», не считает для себя воз­можным. «Может быть, мои взгляды и архаичны, но мне поздно их менять». Опоздавший Самарин предложил смягченную редак­цию обращения к царю: представить ему программу и одно­временно заявить, что в кабинете нет единства, а потому нужно другое правительство. Если эта идея будет одобрена, то указать желательное лицо на пост председателя Совета министров. Рос­пуск же Думы взять на себя.

«В итоге Совет министров,— писал Яхонтов,— склонился к точке зрения А. В. Кривошеина с поправкой А. Д. Самарина, т. е. осуществить роспуск Государственной думы в ближайшем вре­мени (по-хорошему сговорившись с президиумом и лидерами о проведении еще незаконченных правительственных законо­проектов, обусловленных потребностями военного времени) и представить его величеству ходатайство о смене затем Совета ми­нистров».

Горемыкин обещал доложить царю все, как было 78.

В день отъезда в ставку Горемыкин сказал Яхонтову, что, пока жив, он будет «бороться за неприкосновенность царской власти». Сперва надо довести войну до конца, а потом уже за­ниматься реформами. Вернулся Горемыкин из ставки 1 сентября с указом распустить Думу на осенние вакации не позже 3 сентября. Министрам было приказано оставаться на своих местах. Когда позволит обстановка на фронте, царь вызовет правительство к себе и все разберет.

К началу заседания (2 сентября) министры, свидетельствует далее Яхонтов, по-видимому, уже были осведомлены о резуль­татах поездки, что явно отразилось на их настроениях и сужде­ниях. «Кризис вскрылся, нервность страшная. Много приходи­лось мне видеть Совет министров в неофицальной обстановке, но ничего подобного никогда в заседаниях не происходило. Осо­бенно волновался С. Д. Сазонов... Когда И. Л. Горемыкин, закрыв заседание, выходил из зала, министр иностранных дел заявил: „Я не хочу с этим безумцем прощаться и подавать ему руку“. В пе­редней Сазонов истерически воскликнул: „Он сумасшедший, этот старик 1*». Поливанов держал себя в отношении председателя «совершенно неприлично». У Кривошеина вид «безнадежно груст­ный и встревоженный». В таком же состоянии — Игнатьев и Харитонов.

В прениях снова всплыл рабочий вопрос. Стоило Горемыкину повторить свой излюбленный тезис: «Все это одно только запу­гивание, ничего не будет», Щербатов, не скрывая раздражения, воскликнул: «У департамента полиции далеко не столь успокои­тельные сведения, как у вашего высокопревосходительства. Пока­зания агентуры единогласно сводятся к тому, что рабочее движе-

ние должно развиться в угрожающих размерах для государст­венной безопасности». Его поддержал полный отчаяния Сазонов: «Куда же нас и всю Россию ведут!»

Горемыкин оставался непробиваемым. Все высказанное в Со­вете министров он доложил царю. «Весь вопрос о том, как Вы до­кладывали государю наши мнения»,— заметил Поливанов. И тут же получил ответ: «Так, как следовало». .

Заговорил Кривошеин. «Все наши сегодняшние суждения, обратился он к Горемыкину,— с полной очевидностью обнару­живают, что за последнее время между Вами, Иван Логгинович, и большинством Совета министров разница в оценке положения и во взглядах на направление политики еще более углубилась... простите мне один вопрос: как Вы решаетесь действовать, когда представители исполнительной власти убеждены в необходимости иных средств, когда весь правительственный механизм в Ваших руках оппозиционен, когда и внешние и внутренние события становятся с каждым днем все более грозными?»

Горемыкин стоял на своем: «Свой долг перед государем импе­ратором я исполню до конца, с каким бы противодействием и несочувствиями мне ни пришлось сталкиваться. Я все доложил его величеству и просил заменить меня более современным дея­телем. Но высочайшее повеление последовало, а оно в моем по­нимании закон. Что будет дальше? Государь император сказал, что он приедет лично и все разберет». Отверг премьер и предло­жение Поливанова смягчить роспуск Думы, выступив с благо­желательным правительственным заявлением. «Бесплодно и несвоевременно... Вопрос исчерпан. Высочайшее повеление не может быть критикуемым в Совете министров. Объявляю за­седание закрытым» . Горемыкин встал и вышел из зала.