Память сердца

Через несколько дней после этой заутрени, 29 ноября, опять же ночью, отец Иоанн вдохновлялся великим прокимном «Кто Бог велий, яко Бог наш. Ты еси Бог творяй чудеса Един». Он начинал пение высоким мальчишеским фальцетом, но не выдерживал до конца и «творяй чудеса» пел уже со старческой хрипотцой, кончая слово «Един» шёпотом. Замолкал на время, во что-то вслушиваясь, и снова начинал своё соло высоко и вдохновенно, пока силы не покидали его.

То, что среди дня батюшка тщательно контролировал и скрывал, ночью, неподвластное ему, прорывалось. Становилась очевидной его благодатная жизнь в ином мире.

3 апреля 2005 года. Рано утром я подошла к кровати отца Иоанна. Он, видимо, был в сонном забытьи, но почему-то очень бледный. Я, забеспокоившись, решила сделать ему укол. Тихонько спросила:

– Благословите, могу ли я уколоть вас?

Он ответил тотчас, будто не спал:

– Нет, подожди, подожди, потом.

– Где вы?

Краткий ответ:

– В церкви.

– А что? У вас пассия?

Он поспешно проговорил:

– Нет, нет, Литургия. И я возглавляю.

Я села поблизости ждать окончания его службы.

После таких ночных служб утром на предложение начать молитвенное правило можно было услышать протест: «Нет, нет, я не могу с тобой сегодня молиться, надо же мне отдохнуть, я ведь только со службы пришёл».

Но обычно, если я дерзала спросить его о том, что открывалось мне ночью, он скороговоркой отвечал: «Служил, служил. А ты как знаешь?» И тут же переводил разговор на другую тему, а чаще просто уклонялся от ответа.

Иногда среди ночи отец Иоанн совершал исповедь, вслух читал разрешительную молитву и осенял невидимого исповедника крестным знамением. Очевидно, людей на исповеди у него, как всегда, было много, он трудился всю ночь и, не уложившись в ночное время, просыпался со словами молитвы о кающихся: «Свят, Свят, Свят еси Господи, Боже наш, помилуй ны, падщее создание Твое, имени ради Святаго Твоего».

11 июня 2004 года. Ночь. 3 часа 30 минут. Я слышу, как отец Иоанн вслух беседует с каким-то священником, называя его отцом Михаилом. Он задаёт ему вопросы, касающиеся богослужебной практики. Батюшка разговаривает бодрым голосом десятилетней давности. Ответов я не слышу. Когда отец Иоанн попрощался с посетителем, я подошла к его кровати. Батюшка не вдруг возвратился в земное бытие. Увидев меня, он заволновался: «А матушка-то, матушка где? Позови её». И я ответила, что они со отцом Михаилом уже ушли.

Но ночные служения не исключали отца Иоанна из жизни и дел дневных. Как и прежние годы, батюшка участвовал в разрешении неразрешимых вопросов, устранял недоразумения, не допускал совершить ошибку. При сомнительных обстоятельствах отец Иоанн являл удивительную твёрдость своих убеждений, отвечал чётко и ясно. Но, давая понять, что сам он не одобряет намерений вопрошающего, всегда оставлял выбор за его свободной волей.

Смирение, которым он обладал с ранней молодости, теперь являлось в отце Иоанне детской простотой. И ему было хорошо жить, и с ним было хорошо. Просто и надёжно.

С некоторого времени в батюшке появилась особенность, приводившая меня в трепет. Иногда, давая ответ на вопрос посетителя, он становился торжественным и вдохновенным и заканчивал ответ словами с особым ударением на них: «Иди, скажи: Учитель сказал!»

В этот момент невольно возникал вопрос: «Кто он?» Всегда такой потаенный, простой и скромный, и вдруг дерзновенный порыв. Всё произносимое ранее обретало при этом высоту и глубину неудобозримую: «Учитель сказал!» И уже не было в ответе батюшки отца Иоанна, но была только воля Божия, выраженная человеческим языком.

В 2002 году, 1 февраля, отец Иоанн заболел. Он смотрел потемневшими от внутреннего напряжения глазами и не мог говорить. Его единоборство с молчанием длилось пять часов. Но когда в келию вошёл доктор, батюшка вдруг произнёс: «А что тут у вас за переполох?»

Началось лечение. Болезнь, поддерживаемая возрастом, отступала медленно. Он не жаловался на недомогание, лишь изредка можно было услышать: «Где ж моя былая удаль?» Но на первой неделе Великого поста батюшка, ещё очень и очень слабый, всё же читал Великий Покаянный канон, и в этом чтении стало видно, как в болезни ослабли узы его души и тела, и душа получила свободу в Духе, скрыть которую было невозможно.

Монастырское священноначалие, принимая во внимание возраст отца Иоанна, решило озадачить близких к нему людей сбором воспоминаний о его жизни. Но все, к кому обращались с просьбой заняться этим делом, отвечали отказом, зная отношение отца Иоанна к прославителям и прославительницам и понимая, что сам-то он не одобрит этого начинания. И тогда отец наместник и братский духовник обратились к самому батюшке. Отец Иоанн встретил пришедших протестом: «Какие ещё воспоминания? О ком это?» Разговор состоялся длительный, аргументы отец наместник привёл убедительные: «Писать будут непременно, но именно те, кто мало что знает, но много выдумает. И тогда измышлениям о жизни отца Иоанна не противопоставится правда. Да и возможность злонамеренно использовать его имя не исключена». Отец Иоанн задумался, помолчал и, перекрестившись, благословил на этот труд, но сказал: «Только акафистов мне не пишите». Предложение подключить к работе профессионала-писателя отверг решительно: «Нет, нет, сами пишите, кто был рядом, кто видел меня, и кого знал я».