Джон Барт - Плавучая опера

Марвин Роуз и говорит: "Надо тебе пару дней в стационаре побыть, Тоди".

Проснулся я в палате - долго спал, и боль вроде потише стала, - открыл глаза, вижу: сидит у постели тощая такая сестра и за левую руку меня держит. Только собрался я объяснить ей, да поскорее, что непременно следовало объяснить без всяких проволочек, как шприц вошел мне под кожу на сгибе руки, где кожа совсем белая, и звук такой послышался странный - да нет, не послышался, а просто почувствовал я, что какой-то звук был, - и снова я впал в забытье.

Скажу по совести, мало чего найдется противнее, чем пробы шприцем. Кошмарная эта штуковина выяснила-таки для занимавшегося мною врача, из-за чего боли. Оказывается, сильное заболевание предстательной железы - вещь крайне редкая для мужчины в двадцать четыре года. Да и вообще со здоровьем у меня плохо. Провалялся в госпитале с месяц, было время поразмыслить, что к чему.

Лежу часы напролет, закрыв глаза, и вот о чем думаю: о неотвратимой моей смерти в одну секунду, о том, что глупо мне строить планы и к чему-то стремиться, об улыбочке этой на губах Бетти Джун (она так и не рассмеялась ни разу), о звуке, какой чувствуешь, когда шприц вводят. Бывало, на чем-нибудь одном сосредоточусь, а то с первого на десятое перескакиваю, и так все время по кругу. Вовсе я и не пытался причины и следствия устанавливать, только, за месяц этот с мыслями собравшись, решил я, когда меня выписали, вот что: я "посторонний", а то, чего другие добиваются, чего взыскуют, чему отдаются со страстью, - все эти стремления человеческие не для меня. Вел я себя, если по правде, неверно: от того главного, с чем мне приходилось существовать, ни пьянством не заслонишься, ни драками, ни даже работой усердной. А надо, убеждал я себя, все время это главное ясно сознавать, взвешенно к нему отнестись и сжиться с ним, насколько возможно, - не прятаться, а прямо в глаза реальности посмотреть. И еще кое-что я себе доказывал, новую свою позицию вырабатывая, только это уж из области абстракций, которой не будем здесь касаться. Зримые результаты этого нового подхода были вот какие: пил я по-прежнему, но больше не напивался. Курил как обычно, но уже без судорожности. Женщины теперь делили со мной ложе очень нечасто и только по своей инициативе, я же выполнял свои обязанности на совесть, но без былого увлечения. Занимался я усердно, прилежно трудился, но не так, как встарь, когда себя в работу вкладывал. И в разговорах стал сдержаннее. Словом, всерьез принялся за длительное, как выяснилось, дело - учился жестко контролировать себя: маленькие свои слабости предстояло обратить в маленькие достоинства, не придавая этим слабостям особого значения, - так, заметив пятнышко на рукаве, брезгливо морщатся, а потом спокойно стряхивают пыль. Сам того не сознавая, на ближних своих я начал смотреть как на мирных животных различной породы, среди которых можно обретаться, не страшась за свою безопасность (надо только не переступать молчаливо принятых в их обществе правил), или, если хотите, как на компанию сравнительно тихих шизофреников, - с такими вполне можно поладить, надо лишь снисходительно относиться к разным проявлениям их безумия, во всяком случае не подавать виду, что раздражаешься.

Я не раз пересматривал кое-какие свои принципы, но на внешнем моем поведении ни один пересмотр не сказался так сильно, как этот. Ко всему на свете я оставался беспристрастен, ничто меня не могло вывести из себя - святой, истинно святой. Как мне тогда казалось, я стал схож с этими южноамериканскими бабочками, которые защитить себя не могут, а поэтому начинают внешне подражать более многочисленным видам, среди которых живут: особенно льстило мне сходство с видом, известным под именем Даная, - эти бабочки издают отвратительный запах и на вкус непереносимы, отчего больших опасностей им не выпадает. Вот и я так же, по крайней мере когда выхожу на улицу, - там я должен делать вид, что такая же бабочка, как все прочие, хотя мне-то неведомо, что совсем другого я вида и, может, не настолько отталкивающего.

Итак, я продолжал заниматься юстицией - в порядке мимикрии; по настоянию Марвина начал ежедневно принимать дистилстинбэстрол; предстоящего мига смерти ждал спокойнее, чем прежде. В минуты душевной ясности вспоминал, не испытывая при этом волнения, кривую приклеенную улыбочку на лице той человеческой особи женского пола, которая вознамерилась меня убить. А к врачам все последующие тринадцать лет со своей простатой не обращался, хотя боли бывали часто. Вы слыхали про святых, которые у докторов пороги обивают?