Джон Барт - Плавучая опера

- Эй, ты что? - спрашивает Бетти Джун резко так, недовольно.

А меня так и швыряет по постели, так и водит - не остановлюсь, как ни старался.

- Ничего тут нет смешного!

Хочу ответить - и не могу. Изо всех сил пытался ее успокоить, слезки ей со щек слизывал, а все равно от смеха трясет. И ничего тут сделать нельзя. Только угомонюсь и снова начинаю фыркать, потом смех накатывает, и хохочу, хохочу, когда Бетти Джун давно уж с постели поднялась, из комнаты моей вышла, из дома - в последний раз. За ленчем я тоже хохотал и отца позабавил, пока это его раздражать не начало. Пошел спать, раздеваюсь и снова от хохота чуть на пол не свалился.

Вы уже знаете, вскоре там, в Аргоннах, произошло второе из двух событий, навсегда убедивших, что природа у меня самая что ни есть животная. Ну а о первом таком событии вы только что прочли. По мне, так ничего нет более смешного - абсолютно, стопроцентно, до судорог смешного, чем нас же самих, животных то есть, наблюдать, когда мы спариваемся. Запомни, друг-читатель: коли ты молод и все готов отдать ради любви, коли в упоении коитуса тебе хочется думать, что ты с возлюбленной своей подобны ожившей статуе Фидия, - прошу тебя позаботиться, чтобы в твоем гнездышке для утех не оказалось больших зеркал. Ведь зеркало отражает только то, что оно видит, а видит оно - смешное.

Да. А посмеяться над бедненькой Бетти Джун мне больше не довелось, поскольку через несколько дней после того дня рождения я записался в армию. Смитти убили, меня - нет. Мона Джонстон вышла за другого. А Бетти Джун, как я выяснил по возвращении, стала проституткой и, пока шла война, оставалась в Кембридже, но, когда война кончилась и спать с новобранцами уже не выглядело актом патриотизма, переехала в Балтимор. Наша следующая с ней встреча произошла при совсем иных обстоятельствах. И больше я о ней не слышал.

Считайте меня бессердечным - да я бы сам хотел, чтобы так и было, все равно, - описал вот ту сцену тридцать семь лет спустя, и хотя сердце мое полно сочувствия бедненькой Бетти, щедрой моей Бетти, а зеркало подворачивается тут как тут, и только о нем вспомню - смех разбирает. Что крабы, что собаки или люди, даже моя красавица, умница моя Джейн… - прости, друг-читатель, не могу дописать, ручка из пальцев вываливается, опять весь затрясся, смешно мне, понимаешь, смешно, смешно до слез, орошающих эту страницу!

Если хотите воспитать в себе волю, выработайте одну хорошую привычку - отказываться от привычек. Во-первых, умение менять привычки, когда понадобится, позволяет избежать логичности поведения (а я уже говорил о преимуществах некоторой его нелогичности); а во-вторых, благодаря такому умению зависишь от других не больше, чем в силу неизбежности. Допустим, вы курите. Ну так бросьте курить на несколько лет. Зачесываетесь налево? А откажитесь от пробора совсем. Спите на левом боку, справа от жены? Попробуйте перелечь и поспать на животе. У каждого тысячи привычек, каждый по-своему одевается, держится в обществе, ведет разговор, ест, думает, понимает искусство или, скажем, мораль. Так вот, постарайтесь все привычное время от времени забывать, на какой-то срок обзаводясь другими понятиями и правилами. Дело непростое, зато начинаешь чувствовать себя сильным и свободным. Само собой, со всеми до единой привычками кончать незачем. Какие-то пусть останутся, а то опять сделаешься уж слишком логичен.

Решив пойти на осмотр к Марвину Роузу, я достигал сразу двух вещей: никогда прежде я этого не делал, отчего некую нелогичность приобретет мой последний день на земле, который я проведу точно так же, как все остальные. А с другой стороны, отказываюсь от привычки никогда не обращаться к врачам, хотя держался ее тринадцать лет без перерыва.

Последний раз Марвин Роуз смотрел меня в 1924 году и что-то прописал по случаю заболевания предстательной железы. Я тогда только что начал обучаться юриспруденции, а он был интерном в госпитале университета Джонс Хопкинс; в университете мы с ним принадлежали к одному землячеству, и был он не то чтобы близким другом, но приятелем, который всегда придет на выручку. Жуткое выдалось у меня утро, когда я к нему отправился, - еще и не протрезвел как следует, пошатываюсь, голова тяжелая, все болит, так вот и поплелся в обшарпанную кирпичную пристройку, где помещалась его поликлиника. Он меня откачал, какую-то таблетку проглотить заставил, даже, если не ошибаюсь, сделал укол. А потом говорит: "Тебе бы, Тоди, в стационаре с недельку полежать".