Джон Барт - Плавучая опера

Если помните, в 1925 году, когда я познакомился с младшим Гаррисоном, он переживал увлечение коммунизмом, ввиду чего папа лишил его наследства. Похоже, такое вот лишение прав или хотя бы угроза их отобрать были у старика излюбленной дисциплинарной мерой, применяемой и к сыну, и к супруге. Юный Гаррисон предпочел Дартмут университету Джонс Хопкинс, выбрал журналистику вместо бизнеса, сделался коммунистом, а не республиканцем - и, пожалуйста, никакого наследства, пока не исправится. А мамаша Мэк вздумала прокатиться по Европе, когда надо бы сидеть на Вест-Палм, да к тому же игристое шампанское любила больше, чем виски с содовой, равно как Далэни-вэлли больше, чем Ракстон, а Рузвельта с Гарнером предпочла Гуверу с Кертисом, - все, наследства ей не дождаться, если не покончит со своими нетерпимыми заблуждениями.

Эти кары и отпущения грехов, конечно, сопровождались переделками завещания, а кроме того, последнюю волю приходилось часто изменять из-за обстоятельств, семейной жизни не касавшихся. Загородный клуб принимает в члены кого-то, кто старику не нравится, стало быть, ни цента этот клуб не получит. Водитель грузовика взял да переехал инспектора, проверявшего, не перегружена ли машина бочками с рассолом, значит, надо помочь водителю в суде и недвусмысленно его поощрить, что-нибудь отказав. После того как старичок преставился, в сейфе у него оказалось семнадцать юридически безупречных и очень подробных завещаний, следующих одно за другим в хронологическом порядке, причем в каждое из них было вложено столько души, что ни одно старик просто не мог швырнуть в камин.

Ситуация небанальная, однако сама по себе она не создала бы в суде сложностей, ибо при наличии нескольких версий завещания представляющим последнюю волю усопшего закон признает самое позднее по времени, если нет каких-то особых причин этому завещанию не доверять. К тому же каждый новый вариант содержал недвусмысленные указания, что предшествующие аннулируются. Увы! С завещанием мистера Мэка особые причины появились. В последние годы ухудшалось не только его физическое здоровье: артрит - лейкемия - могила, ухудшилось и его умственное состояние, а именно: будучи относительно нормальным, папаша Мэк помаленьку сделался сильно странноват, а под конец впал в явный идиотизм. Пребывая на первой из этих трех стадий, он просто одарял родичей и окружающих, а потом все у них отнимал; с началом второй он перестал являться на службу, от горничных требовал не только заботы, но и удовольствий, а также ничего не позволял выбрасывать из им созданного, включая остриженные волосы и ногти, урину, фекалии и завещания; третья стадия означала, что он уже едва способен передвигаться или изъясняться, совершенно не контролирует функции тела и никого не узнает. Стадии эти, разумеется, переходили одна в другую без драматических кульминаций, вяло и незаметно.

Из семнадцати завещаний (а их, будьте уверены, существовало намного больше, семнадцать - это составленные с того времени, как у старика обнаружилась мания сохранять абсолютно все, ему принадлежащее) только два первых относятся к периоду, когда вопросов относительно его умственной полноценности в общем-то не возникало, то есть до 1933 года. Первое из них примерно половину оставляет Гаррисону-младшему, а другую мамаше Мэк в том случае, если она сумеет доказать суду, что не притрагивалась к игристому шампанскому с 1920 года. Эта бумага датирована 1924 годом. Вторая, под которой стоит дата 1932, оставляет половину наследства миссис Мэк безоговорочно, а другую Гаррисону, но при условии, что в суде он докажет: в течение пятилетнего испытательного периода 1932-1937 гг. Гаррисон поступком, словом или письменным заявлением ни разу не выказал своих коммунистических симпатий и не предоставил иных свидетельств, которые логично было бы истолковать в таком духе. Кстати, примерно то же самое условие фигурировало и в большинстве последующих версий завещания.

Из них десять были составлены между 1931 годом и 1934-м, когда душевное здоровье завещателя внушало все больше сомнений. А последние пять, написанные в три первые месяца 1935-го, без особых затруднений можно было признать в судебном порядке всего лишь фантазиями тронувшегося умом: в одном все состояние переходило университету Джонс Хопкинс, если он изменит имя и станет называться Гуверовским колледжем (университет вежливо отверг этот проект), в других права на все хозяйство предоставлялись Атлантическому океану или Американской федерации труда.