Словом, забавляюсь. Знаешь, я потерял всякую надежду. Я почти уверен, что меня вышлют. Я уже смирился. Мне надо только закончить сборник стихов и «Чудо о розе». Поскольку моя миссия в этом мире заключается в том, чтобы произвести на свет несколько стихотворных строк, то после родов мне остается только умереть — если не внезапной смертью, то медленно засохнуть на ветке. Поверь, я все это принял. Главное, чтобы Кокто привез наброски романа. Итак, я могу не сомневаться, что ты пойдешь к Гарсону (желательно вместе с Дюбуа, потому что бывший префект — это такая фигура, которая украсит любой пейзаж).
Хорошо бы также перед началом слушания издать «Богоматерь цветов», тогда мой защитник мог бы держать в руках экземпляр. Мое имя на обложке книги выглядело бы внушительно.
От секретаря Гарсона я знаю кое-что о литературной жизни, знаю, что господин Кл. Руа пишет повсюду. Его становится все больше и больше. Слышал о провале «Мух» [32]. А как ты? Где ты опубликовал статью о «Ринальдо и Армиде»? С тех пор — ничего? В письме отсюда я могу не стесняясь высказать то, о чем робко говорил еще у тебя дома: если ты берешься за что-то важное, следует отбросить как шутливый тон, так и излишнюю резкость. И то, и другое хорошо только для упражнений. Чтобы набить руку. Но когда хочешь написать глубокую (не найду другого слова) вещь, не надо опасаться тяжеловесности, она тебе простится — водолаз на глубине 80 метров не может станцевать вальс. Я не хочу сказать, что начало твоей повести написано плохо. Напротив. Даже слишком хорошо. А то, что написано слишком гладко, никогда не выведет нас на новый путь. Поэзия — это ошибка на ошибке. Ты знаешь это лучше меня. А потому, дружочек, лучше тебе заниматься вещами сложными, и желательно не для печати: они будут дольше оставаться с тобой, и ты сможешь хорошенько над ними поработать. Разумеется, я все это говорю тебе из лучших дружеских чувств. Ты знаешь, как мне нравится все, что ты пишешь, и не без оснований, потому что я умею отличать подлинное от подделки. Но твои способности могут увести тебя по легкому пути внешнего блеска. Блеск уместен при огранке бриллианта или чеканке по серебру. Множество граней и причудливость форм придают им глубину. В других же случаях не следует бояться, что ты покажешься тусклым и тебя не заметят. В общем, объясняю как могу. Но ты меня поймешь.
(Скажи Жану Декарнену, пусть положит пачку конвертов. В передаче было только два конверта.)
Кокто говорит, что уезжает в Эвиан и вернется <���фраза не закончена>. Гарсон надеется, что сможет сказать несколько слов на слушании.
По-прежнему ни слова от Пикассо, Дюбуа, Бебе [33]и др. Короче, ни от кого, кроме тебя, Жана, Жанно и моих друзей Трафф<���ик>ов. Вильям и Этьеннетта милы на удивление. Жан и Жанно уехали из Ниццы в субботу. Ты что-нибудь о них знаешь?
Камера очеловечивается. Но по-прежнему никого примечательного. Все удивляются, что я пишу. Один сосед (50 лет) спросил: «Это что, песни?»
Ах, как бы мне хотелось иметь «Чудо о розе». Писать было бы для меня облегчением.
Засим, старик, я с тобой прощаюсь.
Совсем забыл. Я передан следствию. Следователь — Лериш [34]. Чтобы увидеться со мной, сходи к нему и попроси пропуск. Скажи, что, кроме тебя, у меня никого нет, что несешь мне белье, что познакомился со мной через Кокто. И он даст. Он был очень любезен. Мы поговорили о том о сем еще полчаса после того, как закончили все формальности. Он считает меня немного чокнутым. Стоит ли мне огорчаться?
Был ли ты у моей консьержки? Забрал ли акварели?
Скажи мне, сколько ты выручил за мою коллекцию. Я тебе напишу, как распорядиться деньгами. А пока бери себе, сколько надо. Но если ты уедешь за город, оставь денег Жану, чтоб он посылал мне передачи.
Видишься ли ты с ним? По-моему, он бестолочь.
Видишься ли с Монтерланом? А со своим обожаемым Агуцци?
Напиши мне о них. И о себе.
И позволь дружески тебя обнять.
Жан.
Следователь: Лериш
Адрес Гарсона: улица Эперон, 10.
Фасоль очень вкусная. Можно таким же образом готовить горошек или что-то другое. Превосходно.
В письме пришли мне конверт для ответа.
Сообщи мне название книги Соссюра о языке. Она мне нужна. Спасибо [35].
На одной из присланных тобой страниц твоей рукой написано: «Дергает ногу от раны на пальце, словно я болен подагрой… и т. д.»
Поверх этих постскриптумов тюремный штемпель: «Поставьте номер камеры и отделения».
12
19 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо, отправленное по пневматической почте, как и четыре последующих — вот до чего бумага сделалась дефицитом! — в конверте с перечеркнутым штампом Генерального секретариата молодежи, Париж (9), улица Ле Пелетье, 44. Конверты эти адресат передал отправителю (см. примечание к письму от 22 октября 1943 [36]). На первой странице единственного листка рисунок: лицо в профиль с открытым ртом, изо рта исходит крик «Помогите!». На внутренней стороне конверта: Жене Жан, 5/32.
Читать дальше