Ширли Джексон - Лотерея

— Ну, мне надо идти, погода лучше не станет, — сказала мисс Стайл.

Открыв дверь, она еще чуть помедлила и наконец сделала решительный шаг навстречу дню, дождю и обществу себе подобных. В ясную погоду эта улица была довольно тихой и приятной, во дворах галдела ребятня, а иногда под окнами появлялся шарманщик, но сейчас повсюду была только грязь. Она принципиально не носила галош — это уродство не для ее изящных ног — и сейчас переступала по тротуару осторожно, перешагивая или огибая лужи.

Время завтрака уже прошло, и в закусочной на углу посетителей было немного. Она села на табурет у стойки и подождала, пока бармен нальет ей стакан апельсинового сока.

— Привет, Томми, — сказала она тоскливо.

— Доброе утро, мисс Стайл, — сказал бармен. — Паршивый нынче денек.

— Да уж, хоть вообще не выходи из дома.

— Я здесь с раннего утра, — сказал Томми. — Отдал бы правую руку за то, чтобы остаться в своей постели. Пора издать закон, запрещающий дожди.

Томми был мал ростом, безобразен лицом и суетлив в движениях. Глядя на него, мисс Стайл подумала: «Он вынужден вставать по утрам и идти на работу, и я вынуждена это делать, и все люди тоже. Дождь — это всего лишь одна из миллиона паршивых вещей в этом мире, вроде вставания по утрам и ухода на работу».

— Я ничего не имею против снега, — продолжил Томми, — и жару тоже готов терпеть, но дождь я просто ненавижу

Он обернулся на чей-то зов и вприпрыжку проследовал к другому концу стойки, где с приветственным жестом сказал новому клиенту:

— Паршивый денек. Хотел бы я жить во Флориде.

Мисс Стайл пила апельсиновый сок и вспоминала свой недавний сон — цветущий луг и солнечное тепло этого воспоминания резко контрастировали с холодным дождем за окнами закусочной.

Томми подал ей кофе и тосты.

— Нет ничего лучше кофе, чтобы взбодриться с утра, — сказал он.

— Спасибо, Томми, — сказала она. — Кстати, как продвигается твоя пьеса?

— Уже готова! — охотно откликнулся Томми. — Недавно закончил, как раз собирался вам сказать. Позавчера отправил текст.

«Вот ведь как бывает, — подумала она, — человек работает барменом в забегаловке, встает ни свет ни заря, наспех ест, занимается повседневными делами и попутно сочиняет пьесу, словно так и должно быть, словно это обычные житейские дела, как у всех, как у меня».

— Прекрасно! — сказала она.

— Я послал ее агенту, про которого мне говорил один приятель. Он говорил, что это лучший агент из всех, кого он знает.

— Томми, — сказала она, — а разве не проще было дать почитать ее мне?

Он засмеялся, подставляя ей сахарницу.

— Мой приятель говорил, что вам не нужны вещи вроде моей. Ваша фирма занимается простаками из глубинки, которые хотят узнать, стоит их писанина чего-нибудь или нет. Но я-то не такой. Я не из тех, кто клюет на журнальную рекламу.

— Понятно, — сказала она.

Томми перегнулся к ней через стойку.

— Только не обижайтесь. Вы же понимаете, о чем я. Кому, как не вам, знать всю эту литературную кухню.

— Да я вовсе не обижаюсь, — сказала она.

Томми снова метнулся в сторону на чей-то зов; она проводила его взглядом и подумала: «Вот погоди, расскажу про тебя Робби. Пусть узнает, что какой-то официантишка держит его за полное ничтожество».

— Как по-вашему, долго мне придется ждать? — поинтересовался Томми, возвращаясь к ней вдоль стойки. — Сколько времени уходит у агентов на чтение пьесы?

— Где-то пару недель. Может, и больше.

— Примерно так я и думал. Выпьете еще кофе?

— Нет, спасибо.

Она соскользнула с табурета и пошла расплачиваться к кассе, подумав при этом: «Не исключено, что эту пьесу купят, и тогда я стану завтракать гамбургерами в заведении напротив».

Снова выйдя под дождь, она увидела свой автобус, как раз подъезжавший к остановке на другой стороне улицы. Она перебежала дорогу на красный свет и с ходу врезалась в толпу людей, ожидающих посадки. После разговора с Томми у нее в душе остался какой-то гневный осадок, и она выплеснула этот гнев, проталкиваясь сквозь толпу. Одна женщина громко возмутилась:

— Вы что это себе позволяете?!

Вместо ответа она мстительно ткнула женщину локтем под ребра, первой прорвалась к автобусной двери и, заплатив пять центов, уселась на единственное свободное место. Вскоре за ее спиной раздался тот же голос:

— Лезут тут всякие, пихаются и воображают, будто они важные шишки!

Она оглядела людей в автобусе: поняли ли они, о ком речь? Мужчина рядом с ней уставился в никуда бесконечно усталым взором невыспавшегося пассажира; две девицы на сиденье впереди разглядывали какого-то парня за окном автобуса, а в проходе чуть позади стояла женщина, говорившая о мисс Стайл: