Ширли Джексон - Лотерея

В то утро офис выглядел жизнерадостнее обычного — возможно, по контрасту с лившим снаружи дождем, а может, потому что к моменту ее появления здесь уже горел свет и грелись батареи. Элизабет Стайл зашла в свой кабинет со словами: «Доброе утро, Робби», — благо в отсутствие посторонних не было нужды притворяться, что вместо тонких перегородок их разделяют полноценные стены.

— Привет, Лиз, — отозвался сквозь перегородку Робби. — Заглянешь ко мне?

— Сейчас, только пальто сниму, — сказала она.

Убрав пальто в стенной шкаф, она заметила на своем столе свежую почту: несколько писем и толстый конверт, по-видимому, с рукописью. Взглянув на обратные адреса и убедившись, что ни одно из писем не представляет особого интереса, она отправилась к Робби.

Тот сидел, низко склонившись над столом, каковая поза предполагала предельную концентрацию; лысеющая макушка была нацелена на дверь, а массивные круглые плечи заслоняли нижнюю часть окна. Кабинет Робби был точно такой же, как у нее, только дополненный картотечным шкафчиком и фото в рамочке с автографом одного из немногих относительно успешных писателей, которых «вывело в свет» их агентство. Подпись на фото гласила: «Бобу с глубочайшей благодарностью от Джима». Роберт Шакс любил приводить этот снимок в доказательство эффективности его «офисных проработок» начинающих авторов. От двери в его кабинет до жесткого стула для посетителей, стоявшего боком у стола Робби, был всего-то один шаг. Сделав этот шаг, Элизабет опустилась на стул и с облегчением вытянула ноги.

— Промокла насквозь, пока добиралась, — сказала она.

— Ужасный день, — согласился Робби, не поднимая головы. Наедине с ней он позволял себе выглядеть усталым и озабоченным, обходясь без заученно-сердечных ноток, обычно звучавших в его голосе. В этот день на нем был его лучший серый костюм, в котором чуть позже, при общении с другими людьми, он будет смотреться этаким славным любителем гольфа, ростбифов с кровью и смазливых девиц.

— Черт знает что за день! — сказал он в сердцах и наконец поднял глаза. — Лиз, этот святоша — будь он проклят! — снова приперся в наш город.

— Теперь понятно, почему ты так встревожен.

Она собиралась описать ему стычку с женщиной в автобусе и рассчитывала на слова утешения, но теперь поняла, что момент для этого неподходящий.

— Бедный-бедный старина Робби, — сказала она сочувственно.

— Он прислал мне записку, — сказал Робби. — Придется ехать рассыпаться перед ним бисером в какой-то дрянной меблирашке.

— И что ты ему скажешь?

Робби встал из-за стола и повернулся к окну. При его габаритах в этой конуре ему достаточно было лишь повернуться, чтобы достать до окна, стенного шкафа или картотеки; в иное время она бы не преминула дружески пошутить по этому поводу.

— Понятия не имею, что ему сказать, — сказал Робби. — Может, что-нибудь пообещаю.

«Наверняка наобещаешь с три короба», — подумала она, рисуя в уме привычную картину: как Робби будет выпутываться из неловкой ситуации, с чувством пожимать старику руку, именовать его «милейшим сэром», горячо заверять, что стихи старика «превосходны, сэр, просто великолепны», и сыпать невыполнимыми обещаниями, лишь бы отделаться поскорее.

— У тебя потом будут проблемы, — предупредила она.

Робби неожиданно рассмеялся.

— Зато на какое-то время он оставит нас в покое, — сказал он.

— Но ведь можно поговорить с ним по телефону. Или написать письмо.

— Так не годится.

Ему как будто даже нравилось создавать самому себе проблемы, чувствовать себя безответственным и беспечным. Он готов был предпринять долгую поездку в пригород, вылезти из подземки на остановку раньше и проехать два последних квартала на такси, чтобы с шиком явиться перед старым священником и битый час вести с ним утомительную беседу, — и все ради того, чтобы ненадолго почувствовать себя беспечным и, как он это называл, приятным в обхождении.

«Пусть потешится своей беспечностью, — подумала она. — В конце концов, ему туда ехать, а не мне».

— Тебе нельзя вести дела в одиночку, — сказала она. — Ты для этого слишком большой дурак.

Он снова рассмеялся, обогнул стол и похлопал ее по макушке.

— Наши дела идут неплохо, разве не так, Лиз?

— Более-менее, — сказала она.

А он, похоже, наконец-то задумался над тем, что скажет старику; подбородок его задрался выше, голос набрал силу.

— Я скажу ему, что кое-кто собирается включить его стихи в антологию.