Амадо Эрнандес - Хищные птицы

Мандо утешал себя мыслями о том, что унижения, которые ему пришлось испытать в доме Монтеро, со временем забудутся; это не шрам, оставленный предательским ножом Мартина на всю жизнь. — К тому же нет худа без добра: если бы все были с ним милы и добры, он до сих пор находился бы в услужении у Монтеро, и ему никогда не открылась бы возможность повидать мир. Тут его размышления прервались: танец окончился. Они вернулись к столику, и официант ловко откупорил для них бутылку шампанского.

— Ты представляешь, сегодня звонил Пьер и молил о прощении. У него даже хватило смелости просить о свидании.

— Примирение всегда сладостно. Оно наверняка бодрит и опьяняет, как это шампанское, — ответил Мандо.

— А ты знаешь, что я ему ответила? «Я тебя прощаю, но больше мы никогда не увидимся».

— Но почему же? Разве у тебя есть другой, этот амэрикэн? — копируя Пьера, сказал Мандо, и оба весело рассмеялись.

— И вовсе не американец, а филиппинец, — игриво поддержала шутку Долли. — Знаешь что? Давай это отпразднуем! — Подняв бокал, она звонко чокнулась с Мандо.

Расплатившись и щедро вознаградив официантов чаевыми, Мандо и Долли из «Запретного плода» отправились в ночной клуб «Пуэрта дэль соль», стилизованный под испанский кастильо. Посмотрели флор-шоу в испанском стиле, потанцевали, а затем предприняли экскурсию по ночным заведениям Парижа, побывав еще в двух или трех местах. Рассвет их застал в «Мулен Руже». Долли настолько опьянела, что тут же уснула в такси, положив голову на колени Мандо. Зная о строгих правилах пансионов, куда вход после полуночи запрещен, тем более в нетрезвом виде, Долли еще в ресторане «Запретный плод» предупредила Мандо: «Если я буду немного навеселе, вези меня куда хочешь, только не в пансион, а назавтра мы придумаем мне алиби». Мандо велел шоферу ехать в «Ритц». Разбудив знакомого официанта, он попросил его принести в номер горячего чаю. Одну чашечку он дал Долли выпить, а из другой старательно обмыл ее лицо. Потом уложил ее на кровать, а сам в пижаме устроился на софе в кабинете. Но поспать ему не удалось. У Долли разболелась голова, она несколько раз призывала его на помощь. У нее открылась рвота, и ему пришлось отнести девушку в ванную комнату, обтереть мокрым полотенцем и переодеть в банный халат, поскольку ее вечернее платье было перепачкано, Мандо и сам едва держался на ногах: сказывалось полное отсутствие привычки к спиртному. Нескольких бокалов шампанского было для него более чем достаточно, а в этот вечер он впервые в жизни утратил над собой контроль.

Мандо проснулся, когда солнечные лучи, проникшие в комнату сквозь распахнутое настежь окно, ударили ему в лицо. Первое, что он увидел, открыв глаза, была женщина, нежно обнимавшая его во сне. На полу валялся халат. Долли была доверчиво беззащитна в своей очаровательной наготе. Поначалу ему подумалось, что все это просто сон, наваждение, кошмар похмелья. Но, протерев глаза, он убедился в реальности увиденного. Мандо нежно погладил спутавшиеся волосы Долли, потом прижался губами к ее губам, еще хранившим горечь алкоголя и аромат духов Герлен. И снова забылся глубоким сном.

Как говорят, и счастье и несчастье никогда не приходит одно. У Мандо были все основания считать свои сделки успешными. Ему довелось многое повидать, он набрался впечатлений на всю жизнь. А тут еще нежданно-негаданно на его голову свалилось новое сокровище в лице Долли. Тот памятный вечер сразу же сблизил их. Филиппинская красавица буквально опьянела от Мандо и никак не могла протрезветь. Была ли это «настоящая любовь», сказать трудно, но ее непреодолимо и страстно влекло теперь к Мандо. Правда, эта страсть могла оказаться сродни страсти к новому платью, пока оно новое…

Мандо тоже постоянно находился в приподнятом настроении, в присутствии Долли казался необычайно оживленным. Теперь они почти все время проводили вместе. Отвергнув приглашение Пьера, она отправилась в Канн с Мандо. Там в уютном отдельном коттедже они провели целых две недели, хотя приехали всего на несколько дней. Не возвращаясь в прошлое, не думая о будущем, они всецело посвятили себя настоящему и тщательно отгораживались от всего, что могло нарушить радость их самозабвенного наслаждения.

Долли сделалась неотъемлемой частью его существования в Париже, и Мандо боялся думать о том, что будет, когда она уедет в Манилу. Не хотелось думать и о том, что она принадлежит к другому, враждебному ему классу. Мандо гнал прочь преследовавшие его мысли. Вскоре из США прибыл его агент Майк. Они совещались с ним почти весь день о том, как переправить бриллианты в Америку: ведь если воспользоваться законным путем, пришлось бы израсходовать все капиталы Мандо на уплату ввозной пошлины в США.