Амадо Эрнандес - Хищные птицы

В комнате воцарилось абсолютное молчание. Все были согласны, каждый уже сделал свой выбор. Все радостно подняли бокалы за долгую жизнь «Кампилана».

Некоторое время спустя Мандо сообщил Магату, что поручает ему руководство газетой, поскольку сам собирается за границу. Он отправится сначала в Европу, а затем в Соединенные Штаты. Возможно, он будет отсутствовать год, но они будут поддерживать постоянную телеграфную и телефонную связь.

Мандо просил Магата особенно не распространяться по поводу его внезапного отъезда, а со временем объяснить, что ему пришлось выехать в Европу по решению корпорации вкладчиков для закупки нового типографского оборудования.

— Мы будем стараться изо всех сил, — заверил его Магат после того, как улеглось волнение, вызванное неожиданной новостью.

— А как же еще можно служить своей стране? Нашему народу, как воздух, нужны правда и справедливость. И если у тебя самого не хватит мужества и честности, то как же ты сможешь требовать их от других? У нас должно быть такое же действенное оружие, как и у наших противников. Разве не так было, когда мы сражались в горах Сьерра-Мадре?

— А я-то думал, вот вернемся в Манилу, и войне конец, — подмигнул ему Магат по-приятельски.

— Нет, дружище, она только начинается. — И оба дружно рассмеялись.

Всю следующую неделю мальчишки на всех перекрестках продавали первые выпуски газеты, громко горланя: «Кампилан»! «Покупайте новую газету „Кампилан“!» Газета выходила на восьми страницах и содержала массу разнообразного и интересного материала, включая самые последние новости. В отличие от других газет, в ней почти не помещали объявлений и рекламных материалов и совсем не печатали светской хроники. Иллюстрации также были сведены до минимума.

Когда Мандо протянул Тата Матьясу первый, еще пахнущий типографской краской номер «Кампилана», тот бережно взял его и с волнением стал читать информацию, размещенную на самом видном месте. Это был список правительственных чиновников, замешанных во взяточничестве и коррупции. Затем он внимательно проглядел передовицу, в которой высказывались предостережения в адрес правительства, намеревавшегося поставить вне закона политические партии, не согласные с его политикой.

— Если б отец Флорентино был жив и смог прочитать это, — неожиданно резюмировал Тата Матьяс, — он, наверное, сказал бы, что его молитвы о сокровищах Симоуна не пропали даром.

Обстановка и в городе и в деревне все более накалялась. Страна напоминала жарко натопленную печь, в которой бушевало пламя недовольства и беспорядков. Жар в этой печи поддерживали бесчисленные неразрешенные проблемы, в основном экономического порядка. Особенно остро это ощущалось в деревне. Среди рабочих тоже участились волнения. Непрерывно росло число безработных, да и те, у кого была работа, едва сводили концы с концами.

Не прошло и нескольких месяцев со дня окончания войны, как сбылись «пророческие» слова дона Сегундо Монтеро: на его асьенде возрождались прежние порядки. Поверенный Монтеро призвал Пастора и дал ему строжайшее указание немедленно ввести испольщину.

— Надо как следует потрясти этих скупердяев, — тоном, не допускающим возражений, начал свои наставления дон Сегундо. — И давай не тяни с выколачиванием долгов.

Несмотря на категоричность распоряжений дона Сегундо, Пастор осторожно попытался было высказать свои сомнения относительно, возвращения к старым порядкам. Ведь издольщики требуют изменения всей старой системы: расходы, связанные с посевом, по их мнению, должен нести помещик, а урожай следует делить поровну. Кроме того, все они, как один, заявляют, что никаких долгов за ними не числится, а если речь идет о записях в книге, так это — всего лишь проценты.

Густые темные брови дона Сегундо поползли вверх, а лицо стало похоже на морду кабана, отведавшего пороху. Асьендеро сделал несколько шагов в сторону Пастора, и тот испуганно попятился.

— Я никогда не соглашусь ни с одним требованием этих бесстыжих негодяев. — Лицо Монтеро налилось кровью. — Кто они такие, чтобы указывать мне? Пока шла война, я терпел, но теперь пора положить конец всем этим глупостям.

— Мне всегда казалось, что больше всего пострадали именно они.

— На кой черт мне нужна такая сознательность, — зло крикнул Монтеро. — Вот мое последнее слово: кто не согласен на мои условия, пусть немедленно убирается с моей земли. Я скорее соглашусь, чтобы вся земля заросла лесом, чем позволю этим зверям устраивать в ней норы.